Люди и звери - Александр Трусов

к паспортистке из ЖЭКа и все это время старался не видеть искаженных смертью морд, которые стояли у меня перед глазами. Когда мы выходили от паспортистки, из своей каморки меня поманил Кузьмич, прикрыл за мной дверь, молча налил из бутылки без акцизной марки полстакана водки и заставил выпить.

Вернувшись во двор, я увидел, что кроме двух милицейских машин и прокурорского «мерса» появился еще синий микроавтобус с надписью «Телевидение». Небольшая группа молодчиков с аппаратурой окружала невысокую шатенку с микрофоном, которая что-то вещала в камеру на фоне толпы яростно споривших друг с другом жильцов. Кто-то из них, возможно даже, что сам Митькин, в предвкушении громкого скандала (естественно, что о своей находке мы никому не распространялись, но слухами, как говорится, земля полнится) успел вызвать телевизионщиков.

Я попытался незаметно проскочить в подъезд, но сволочь Митькин, по пояс высунувшись из окна, закричал:

– Вот он, он главный!

Мгновенно наступила тишина. Лица обернувшихся ко мне женщин застыли в ожидании чего-то мерзкого и страшного. Я ничем не мог их утешить. Журналистка попыталась сунуть мне свой микрофон чуть ли не в самый рот, но я вовремя успел загородиться ладонью. Причем сделал это так неуклюже (пить, наверное, все-таки не стоило, но я не жалел), что микрофон отскочил назад и стукнул шатенку по челюсти. На секунду она опешила, но тут же сориентировалась и, отвернувшись от меня, продолжила запись:

– Перед нами представитель правоохранительных органов, который согласился раскрыть подробности страшной находки на Ланском шоссе. Напомним, что подобного случая массового убийства животных в Санкт-Петербурге еще не было. Это вопиющее происшествие стало очередным подтверждением того, что власти абсолютно не способны навести в городе порядок! Какие у вас есть версии?

Я оглянулся. Парень в джинсовой куртке уже держал меня в объективе своей камеры. Прижавшись одним глазом к окуляру и зажмурив второй, он равнодушно перекатывал зубами жевательную резинку. Шатенка нетерпеливо ждала, и в глубине ее глаз кроме профессионального интереса таилось что-то еще. На мгновение мне стало ее жалко. Но только на мгновение.

– У вас есть собака?

– Да, – растерянно пробормотала она.

– Мой вам совет – не выпускайте свою суку на улицу.

Она покраснела. Легко отодвинув ее одной рукой, я прошел в подъезд и увидел крутившего пальцем у виска прокурора.

Этот день, заполненный множеством скучных и неприятных дел, закончился для меня на удивление рано, – я вернулся домой не позднее восьми часов вечера. Обычно мой вечерний аперитив перед бутылкой пива составляет не более двух рюмок водки, но сегодня я отправил в преисподнюю своего желудка полбутылки, и даже этого мне показалось недостаточно. Вдвоем с Мурчем мы сидели на диване перед телевизором и делали вид, что наслаждаемся жизнью. Жирным после «вискаса» языком он вылизывал свою шерсть, а я, пытаясь отвлечься от невеселых мыслей, машинально переключал каналы.

Мурч был очень крупным беспородным котом рыже-белого окраса, который достался мне, словно младшему брату из сказки братьев Гримм, в качестве наследства после раздела имущества со своей бывшей женой. Развелись мы без суда, но по справедливости, – она, когда уходила от бесперспективного мента к вице-президенту какой-то фирмы, забрала все свои вещи, когда-то подаренные мной ювелирные украшения, оба сервиза и мою последнюю зарплату, а мне остались кот и квартира. Честно говоря, я даже получил некоторую выгоду, ведь квартира и так принадлежала мне, а точнее, моим покойным родителям, а вот Мурч был моим подарком жене на первую годовщину нашей свадьбы. Я купил его всего лишь за тридцатку еще котенком у бомжа на рынке, очевидно пожалев сразу обоих. Щедрый, конечно, подарок, ничего не скажешь, но тогда мы были молоды и не столь меркантильны как сейчас.

Из мрачной задумчивости меня вывела криминальная хроника в новостях на одном из каналов. Я узнал нашу машину, мелькнули знакомые лица оперативников, а через секунду появилась и моя физиономия. У маленькой журналистки хватило мозгов вырезать нашу с ней беседу, поэтому моя роль оказалась бессловесной. Когда стали показывать мертвых животных, я попытался прикрыть Мурчу морду ладонью.

– Тебе нельзя на такое смотреть!

В отместку я моментально получил легкий укус. Характер у этого зверя был независимый и тяжелый. Иногда мне казалось, что это он позволяет мне сосуществовать с ним на одной жилплощади, в качестве арендной платы принимая ежедневную банку с кошачьим кормом.

Через полчаса после окончания передачи, когда я по-прежнему сидел на диване, пытаясь разобраться, отчего же мне так хреново, – то ли от выпитого, то ли от пережитого за день, раздался телефонный звонок. Трубка лежала со мной рядом, так что для начала разговора мне не потребовалось делать лишних движений.

– Не спишь? – в мембране сипел голос моего шефа. – В новостях только что…

– Я видел, – перебил я его.

– А я нет! – заорал он. – Зато наслушался столько дерьма, что хватит вымазать с ног до головы не только тебя, но и все управление! Ты хоть понимаешь, кто мне сейчас звонил?! Что за цирк ты сегодня устроил? Славы захотелось?!

Я сумрачно слушал его, соображая, когда его лучше послать, – сейчас, или все-таки дать выговориться. Особым чинопочитанием я никогда не отличался, к тому же был абсолютно уверен, что переживать за свою карьеру у меня нет никаких оснований. Я уже давно перестал надеяться, что у кого-нибудь хватит ума выгнать меня на улицу. Лучшего разгребальщика дерьма им все равно не найти.

– Все сказал? – вставил я, уловив в потоке брани паузу. – Ты прекрасно знаешь, что от меня ничего не зависело. Или, может, надо было достать пистолет и расстрелять этих телевизионщиков прямо на месте?

– По крайней мере, пользы было бы больше, – буркнул шеф, успокаиваясь. – Ты хоть понимаешь, что нам придется теперь возиться с этим делом? Мэрия взяла его на контроль.

– У них депутатов стреляют чаще, чем собак!

– К сожалению, не всех. Я думаю, в наших интересах спустить все на тормозах. Проявим поначалу активность, а через месяц все уже об этом забудут. Выборы на носу. Когда вся страна будет следить за тем, чья задница сядет в президентское кресло, уже никому не будет дела до дохлых зверюшек.

Я понимал, что он прав. Как понимал и то, что от текущих моих дел меня никто освобождать