Искатель, 2012 №6 - Татьяна Косова

Показалось Карпухину, или Гинзбург действительно бросил в его сторону быстрый, но совершенно ясный взгляд? «Надо поговорить». Поговорить или продолжить разговор? Сейчас это было невозможно. Наверно, это будет невозможно и в будущем. До суда. А после...

И тут Карпухина осенило. Что хотел, что мог сказать ему Гинзбург сейчас, даже если бы им удалось остаться наедине? Только одно имело и в его глазах, и в глазах Карпухина определенный смысл. Что-то Гинзбург знал, что-то он сделал, что-то имел за душой, не мог не иметь, не мог человек такого душевного склада столько лет просто жить, ходить на работу и не думать о ракетах, о новых идеях, типах двигателей или о чем-то другом, о чем Карпухин с его дилетантскими знаниями в ракетной технике не имел ни малейшего представления. Что-то Гинзбург придумал такое, с чем мог вернуться в Россию, в «Грозы» — не из дальней и неудавшейся жизненной экспедиции, а будто из затянувшейся научной командировки...

Я понял вас, — хотел сказать Карпухин, он даже встал с места и подошел ближе к столу, за которым сидели Гинзбург с Беринсоном, Анисимов предостерегающе поднял руку и взглядом показал, чтобы Карпухин не делал ничего лишнего, но он и не собирался, только хотел дать Гинзбургу понять, что принял его послание и сделает все от него зависящее...

Что от него сейчас зависело? Ничего.

Гинзбург монотонно повторял одно и то же, адвокат слушал с видимым интересом, кивал головой и делал какие-то пометки, а потом неожиданно захлопнул блокнот и встал, протянув Гинзбургу через стол руку. Рукопожатие оказалось безразмерно-долгим, Гинзбург держал руку адвоката в своей, будто боялся отпустить, будто этот жест — единственное, что еще связывало его с миром, уходившим теперь безвозвратно.

На лице Беринсона промелькнуло странное выражение — смесь удивления с пониманием, — сразу же сменившееся прежним невозмутимым спокойствием.

— Подумайте, — сказал адвокат. — Я приду завтра. Буду сделать все с меня возможное, чтобы... как это... изменить пресечение. Да. Мера пресечения, я иметь в виду.

Гинзбург молча кивнул.

* * *

Беринсон перешел на английский, как только они покинули стены полицейского участка.

— Я поеду сейчас к Ноаму, — сказал он, — и мы обсудим, как вести расследование. На то, что Михаила отпустят под залог, надежды мало, это убийство, а по таким делам судьи обычно не рискуют. Я очень надеюсь на то, что Берман не станет копать достаточно глубоко. Я имею в виду — по знакомству Михаила с убитым. Прокуратуре тоже невыгодно искать тут глубинную подоплеку, это только затормозит расследование, им это ни к чему. Дело предельно ясное. Защите остается одно: доказывать, что Гинзбург действовал по инструкции. Непреднамеренное убийство.

— То есть, — сказал Анисимов, — если удастся убедить суд, что Гинзбург действовал по инструкции, то его могут и оправдать?

— Вряд ли, — покачал головой адвокат. — Проблема в том, что Михаил видел Кахалани раньше. Если говорить откровенно, мы можем надеяться на три года с возможностью условно-досрочного освобождения после отбытия двух третей срока.

— Два года... — разочарованно протянул Карпухин, поняв лишь эти два слова.

— Убийство, — сказал Беринсон, — все равно ведь это убийство.

Они подошли к посольской машине, надо было прощаться — точнее, договариваться о следующем месте и времени встречи, ясно было, что встречаться им теперь придется часто. Скорее всего, каждый день.

— Да! — сказал адвокат неожиданно и, сунув руку в брючный карман, достал маленький смятый листок. — Это против правил, господа, и в другой раз я не стану...

— Что это? — потянулся к листку Анисимов.

— Сейчас, — сказал Беринсон, расправил листок на ладони, заслонившись то ли от солнца, то ли от попутчиков, подумал и протянул листок Карпухину. — Это вам. Лично.

Карпухин взял расправленную адвокатом бумагу размером с восьмушку обычного тетрадного листа. Вверху твердым почерком было написано: «For Alexander Karpukhin, privately».

— Что это? — повторил Анисимов. Карпухин повернулся к нему спиной.

На листке были две колонки чисел, в каждой колонке по шесть чисел, в основном семизначных, но были и трехзначные — в верхней строке: 493 и 185. Что это могло значить? Если Гинзбург обращался к Карпухину, а не к представителю посольства, то означать это могло только одно: написанное каким-то образом имело отношение к «Грозам». И следовательно...

— Извините, Николай Федорович, — сказал Карпухин, опуская листок в карман, — это действительно личное.

— Вообще-то, — прищурившись и с плохо скрытой угрозой произнес Анисимов, — я могу потребовать... Вы тут, мягко говоря, никто...

— Не будем спорить, — примирительно сказал Карпухин. — Скорее всего, даже наверняка, без вашей помощи мне все равно не обойтись. Но я хотел бы сначала подумать, это ведь не возбраняется?

— Вот что, — решительно сказал адвокат по-русски, — мне много дел. Я иду, а вы тут... Кстати, господа, никакого я не видел. В руке не держал. Всего хорошего. Будем на связи.

— Это что-то, связанное с «Грозами»? — понимающе спросил Анисимов, когда Беринсон отошел. — Даже если так...

— Не знаю, — откровенно признался Карпухин. — Может быть... Вы дадите мне день?

— Здесь мой мобильный телефон, — Анисимов протянул Карпухину визитку. — Позвоните сразу, когда...

— Хорошо, — кивнул Карпухин.

— Александр Никитич! — услышал он и, обернувшись, увидел бежавшую к ним Юлю.

* * *

Карпухин не возлагал надежд на свои дедуктивные способности и тем более на свои отсутствовавшие таланты в области криптографии. Но не попытаться он считал ниже своего достоинства. К тому же вопрос был, по его мнению, совсем в другом: Гинзбург передал листок именно ему, значит, предполагал, что Карпухин поймет написанное правильно. Может, на самом деле все очень просто?

Руфь плескалась в ванной, а больше никого дома не было — Роза повезла Симу в какой-то местный клуб, где собирались продвинутые подростки, демонстрировавшие друг другу свои недюжинные таланты в самых, как сказано было, разных областях человеческой деятельности. «В употреблении наркотиков, например», — заметила Руфь, на что Роза сухо отозвалась: «Это не талант, а комплекс». Мирон уехал на работу с утра, время от времени звонил и спрашивал, что слышно о Гинзбурге, будто тот был его давним приятелем.

Карпухин расправил листок на столе, пригладил ладонью и долго внимательно изучал столбики чисел, ничего не говорившие ни его сознанию, ни, по-видимому, интуиции, поскольку она и не думала подавать голос. Что-то простое, повторял он про себя,' что-то очень простое...

Это не шифр, для шифрованного текста здесь слишком мало чисел, если только не принять, что каждое число соответствует какому-то блоку сведений, и если так, то без кодовой таблицы делать тут нечего.

О чем хотел бы Гинзбург