Дом с леденящей тишиной - Дарья Сергеевна Литвинова

– в основном родители покойника – после похорон начинали сомневаться, что предали земле именно своего ребенка. Тогда начиналась морока. Поэтому, разумеется, было бы правильным предъявить тело для опознания именно матери, чтобы в будущем было меньше вопросов; с другой стороны, были и случаи, когда труп вообще отказывались опознавать, даже несмотря на явные приметы: люди впадали в отрицание смерти близкого, и тут не угадаешь.

– Пусть брат, – подумав, согласился Юков. – Только вам тоже придется дать объяснение, что это ваша дочь. Чтобы снять ее с розыска.

– Там, может, не Маша еще, – буркнул парень в тенниске, но Лайковая покачала головой:

– Молодой человек сказал, родинки ее, шрам, зубы. Ты же знаешь, зубы сами по себе уникальны, а тут все вместе.

Юков не удивлялся тому, как спокойно держится мать Ворониной; в стрессовых ситуациях не все люди проявляют сильные эмоции, хотя для здоровья этой женщины, наверное, лучше было бы биться в истерике: часто вот таких с виду невозмутимых родственников с похорон увозили с инфарктами. К тому же он помнил слова одной из заявительниц, когда-то отказавшихся опознавать свою убитую сестру: «Пока я не увидела ее мертвой, она жива». Природа человека защищает его психику, как может, до последнего.

– Тогда пойдемте. – Оперативник жестом указал на дверь морга.

Брат покойницы оказался крепче, чем показалось на первый взгляд, но позеленел интенсивно; однако от каталки не отошел, проверил шрам, родинку на плече, снова бросил взгляд на лицо Марии и выдавил из себя:

– Это моя сестра, сомнений нет. Простите, я могу выйти?

– Конечно, – сказал Юков, и парень припустил в сторону двери.

Позже, когда все формальности были выполнены и родственники погибшей начали интересоваться вопросами погребения, к моргу подъехал Петр Воронин, озабоченный и мрачный. Вопреки давешним опасениям сержанта Мякина, никаких жалоб на действия сотрудников полиции он писать не стал, да и особой злобы на них даже после посещения прокуратуры не держал: так, лишний раз напомнили о том, что нужно всерьез заняться здоровьем. Мало ли в какой ситуации окажешься в следующий раз! Поэтому он вполне с нейтральным видом кивнул Юкову, обнял тещу и сказал:

– Лика Леонидовна, поезжайте домой. Я всем необходимым займусь.

– Спасибо, Петенька… я так волновалась, и за тебя тоже… – Лайковая скривилась, сдерживая слезы, полезла за платком. – Это так ужасно… так несправедливо…

– Поезжайте, Лика Леонидовна. Вы все здесь закончили? – Он указал на бумаги, которые Юков складывал в папку, и теща кивнула. – Ну вот и хорошо. Я позвоню.

До сих пор сохранявшая контроль над своими эмоциями, Лайковая наконец дала волю слезам и торопливо пошла, почти побежала к воротам; племянник поспешил следом. Проводив их глазами, Воронин повернулся к оперативнику и спросил:

– Это Мария, без сомнений?

– К сожалению, да.

– Как ее убили?

Юков секунду сомневался, сообщать эту информацию или нет, потом решил, что вдовец и так все узнает из справки о смерти, и ответил:

– Разрубили череп топором. Повредили мозг.

– Боже мой! – Петр отшатнулся. – На нее напали? Сзади?

– Нет, били в лицо.

– Вы установили преступника?

– Работаем над этим.

– Надеюсь! – К Воронину вернулось его обычное самообладание. – И очень рассчитываю, что на этот раз найдете настоящего. Если будет говорить о свалке, не верьте: вы там уже смотрели.

С этими словами он развернулся и отправился в здание морга, оставив Юкова удивляться человеческой способности говорить с сарказмом в любых ситуациях.

Вукас, который перед походом в полицию дышал диафрагмой, медитировал, использовал технику заземления и слушал звуки природы, в критической ситуации сам по себе пришел к единственно верному для себя решению: рассказать правду. Когда он узнал, что Мария убита, что-то словно обожгло и стало ныть возле сердца; Вукас и не ожидал от себя такой реакции. Поморщившись и потерев левую сторону груди, он выпалил, почти не заикаясь:

– Последние два года мы п-продавали домики на п-побережье, зная, что это н-незаконные постройки. Я и М-мария.

– Не понял, – сказал Палеев. – Какие незаконные?

Стараясь выражаться как можно короче, Вукас объяснил то, что и без того было известно Юкову с Кимировым, которые не знали, что делать с полученной информацией, и просто передали ее оперативникам смежного отдела. Директору риелторской конторы через старых знакомых удалось получить список расположенных в некоторых садовых некоммерческих товариществах области домов, строительство которых в судебном порядке планировалось признать самовольным. К примеру, до приобретения жилого участка об ограничениях на строительство не упоминалось, а спустя годы, после принятия тех или иных подзаконных актов и межевания территории, выяснилось, что дом был возведен в зоне особого использования или, допустим, зоне санитарной охраны источников питьевого водоснабжения. В текущих документах на дом это не указывалось. Вукас и Мария сообщали о готовящихся исках в суд собственникам домов, находящихся в зоне риска, и некоторые из них соглашались продать свою недвижимость по заниженной стоимости; неплохую разницу между ценой собственника и ценой, объявленной агентством, риелторы делили на троих.

– Ее же не м-могли за это убить?

Палеев задумчиво смотрел на Вукаса. В своем кабинете он видел огромное количество подозреваемых, множество реакций и такое обилие уловок, что хватило бы на три жизни; этот парень, хоть на вид и обладал хорошей физической подготовкой – одни мускулы чего стоят! – на убийство способен не был. То, как педантично он отвечал на вопросы, как даже сквозь свое заикание доносил информацию, характеризовало его как упрямого, спокойного и последовательного человека. Палеев правильно угадал причину заикания не в страхе, а в патологии и дальнейший разговор повел начистоту:

– Могли за это. А мог и ты, чтобы не делиться.

– Т-там на в-весь отдел х-хватило бы, – категорически сказал Вукас. – И я б тогда л-лучше директора убил. Он д-две трети забирал. Б-бумаги-то у м-меня.

– Логично. – Где Вукас находился в предполагаемое время убийства, Палеев спрашивать не стал: этот материал отработали его коллеги, и осталось только уточнить детали. – Сейчас полиграф надо будет пройти. Согласен?

Вукаса бросило в жар. С его психоэмоциональными проблемами – на полиграф? А если он откажется, не вызовет ли это дополнительных подозрений? В справедливое правосудие этой страны Вукас не верил, полагая, что, раз попав в полицию, уже оттуда не выберешься, и сказал:

– У м-меня есть ос-собенности. Это н-не повлияет?

– Полиграфолог у нас хороший, – успокаивающе сказал Палеев. – Она разберется.

На самом деле у полиграфа, или детектора лжи, много ограничений для использования: психические особенности Вукаса как раз входили в ту категорию, когда применять полиграф не имело смысла – как, например, при приеме психотропных веществ или в состоянии наркотического и иного опьянения или перевозбуждения. Но Палеев посчитал,