Красный галстук, черный лес - Валерий Георгиевич Шарапов

И вдруг эта пестрая, шумная карусель внезапно прекратилась, словно по мановению волшебной палочки.

Сначала замолчали те, кто был у задней калитки. Потом тишина волной покатилась по аллеям, захлестывая отряд за отрядом, пока не накрыла весь лагерь. Мяч упал в траву и покатился, никем не остановленный. Песня оборвалась на полуслове.

Из леса, со стороны «проклятой» тропы, выходила женщина.

Врач Ирина Ковалык.

Она шла медленно, с трудом переставляя исцарапанные ноги в сбитых туфлях. Платье ее было измято, в репьях и пятнах грязи, волосы свисали тонкими прядями. Но никто не обратил внимания на ее вид.

Все смотрели на то, что она несла.

На ее руках лежал мальчик. Худенький, бледный до синевы, с заострившимися чертами лица. Голова с белесым «ежиком» запрокинулась назад. Его длинные тонкие ноги безвольно свисали, одна сандалия была потеряна.

Это был Ванька Костюк. Третий пропавший.

Ирина шла через плац, как Мадонна с младенцем, сошедшая с закопченной иконы. В ее глазах была такая усталость и такая святая отрешенность, что никто не пытался подойти к ней с расспросами. Пионеры расступались, провожая врача широкими от изумления глазами.

— Живой… — пробежал по толпе шепот. — Ванюха…

Из административного корпуса выбежал директор Шевчук, на ходу застегивая пиджак. За ним семенил Тодеренчук, нервно поправляя галстук и фуражку. Они замерли у крыльца, не зная, что делать — радоваться или пугаться.

Навстречу Ирине уже бежали медсестры и санитарки из санчасти. Они подхватили мальчика, который был легким, как пушинка.

— Осторожно… — голос Ирины был сухим, ломким, едва слышным. — У него пневмония. Кризис прошел, но он еще очень слаб. Сделайте метициллин, внутримышечно, восемь кубиков. Через три часа повторите. И банки… банки поставьте…

Она на секунду коснулась лба мальчика.

— И покормите… Куриным бульоном. Или чем-нибудь вкусненьким. Он так соскучился…

Ваньку унесли в санчасть, как драгоценный трофей, выигранный у самой смерти. Ирина осталась одна посреди плаца. Силы оставили ее. Она покачнулась и тяжело опустилась на ближайшую скамейку, уронив руки на колени. Ее взгляд скользил по лицам вожатых, по группе мужчин у штаба. Она искала. Искала того единственного, из-за которого все это и затевалось. Того, кто должен был встретить ее первым.

— Никифор… — беззвучно шевельнулись ее губы, и взгляд пошел по лицам по третьему кругу.

Толпа молчала. Все понимали, кого она ищет. И все знали то, чего не знала она. Эта страшная тайна повисла в воздухе, тяжелая, как предгрозовая туча.

Поодаль, в тени акации, стояли директор и участковый. Они негромко, ожесточенно шептались, толкая друг друга локтями. Никто из них не хотел брать на себя миссию палача надежды. Никто не хотел подойти к этой измученной женщине и сказать ей, что человека, которого она искала, больше нет.

Правда жизни в этот солнечный день казалась особенно горькой и несправедливой. Тоска, тяжелая и беспросветная, повисла над лагерем, напоминая, что даже за спасение невинных судьба иногда требует страшную плату.

Глава 50

Месяц спустя

Львов залило дождем. Только это был не летний, грибной ливень, а нудная, холодная, по-настоящему осенняя морось, от которой уличная брусчатка блестела, как мокрая змеиная кожа. Трамваи с визгом поворачивали за угол, зонты плыли по тротуарам черными куполами.

В маленьком баре «Красные шторы», спрятанном в полуподвале старого австрийского дома, пахло табачным дымом, кофе, корицей и сыростью каменных стен.

За угловым столиком у окна сидели трое.

Илья, бледный до прозрачности, похудевший килограммов на десять, откинулся на мягкую спинку дивана. Его движения были осторожными, стариковскими: каждое резкое движение отдавалось тупой болью под ребрами, где багровел свежий, грубый шрам от косого, через весь живот, разреза.

Эту отметину — память о рапире чемпиона — ему предстояло носить всю жизнь. Как и воспоминание о пяти сутках в реанимации, когда мир сузился до потолка, капельницы и голоса Вали, пробивающегося сквозь наркозный туман.

Его выписали сегодня. Завтра он поедет по путевке (Туманский достал через своих) в санаторий МВД в Мисхор, на двадцать четыре дня. Дышать морем, пить минералку и забывать.

Посреди стола, в вазе из толстого зеленого стекла, стоял букет белых георгинов — подарок Вали. Она сидела напротив, не отводя от Ильи глаз. В этих глазах больше не было тревоги, только тихая, спокойная нежность.

— Как Димка? — спросил Илья, отпивая чай (кофе ему пока нельзя, строгая диета). — Освоился?

— В полном восторге, — улыбнулась Валя. — Я все-таки уговорила его переехать. Сейчас он у мамы. Ходили в зоопарк — на слона смотрел, рот не закрывал. Москва ему понравилась. На следующие выходные в планах цирк на Цветном, Никулин выступает. Билеты достали с боем.

— Здорово, — Илья слегка поменял позу и поморщился — швы тянуло. — Я тоже очень любил цирк в детстве.

Он замолчал, глядя на Валю.

За этот бесконечный месяц она изменилась. Нет, не просто похорошела. В ней исчезла та напряженная, нервная струна, которая звенела все время, пока они были там, в лагере. Сейчас перед ним сидела другая женщина — спокойная, светящаяся изнутри каким-то мягким, материнским светом. Глаза сияли, кожа порозовела, даже морщинки у губ разгладились.

Илья поймал себя на мысли: что ее так преобразило?

То, что он выжил? То, что они вырвались из ада?

Или то, что она наконец-то получила то, о чем мечтала годами, — вернула сына?

Он смотрел, как она улыбается, вспоминая прогулку с Димкой по зоопарку, в сердце кольнуло глухой, тоскливой ревностью. Она уже счастлива. У нее есть Димка, есть мир, полный слонов и клоунов. У нее есть семья, которую она собрала заново.

А он?

Он чувствовал себя человеком, которого вынесли на берег после шторма, но корабль уплыл без него. Он остался где-то на пустынном берегу, за бортом ее нового счастья. Нужен ли он ей теперь, когда главная цель достигнута? Не станет ли он, искалеченный опер со шрамом через весь живот, лишним элементом в этой идиллической картине «Мама и сын»?

Он накрыл ее ладонь своей рукой. Пальцы у него были еще холодными, слабыми, но хватка — уверенной, словно он пытался удержать уходящее тепло.

— Валя, — сказал он едва слышно, глядя ей прямо в глаза. — Выходи за меня.

Валя не убрала руку. Она смотрела на него серьезно, чуть печально.

— Илья… Ты хорошо подумал?

— Я месяц лежал и только об этом и думал.

— Ну скажи, о чем мы будем говорить дома после работы? — тихо спросила она. — Вечерами, за ужином. В постели. О трупах? Об экспертизах? О