От войны до войны. Потаённые смыслы эпохи - Анатолий Самуилович Салуцкий

сгинув где-то на Севере. Мама рассказала об этом за неделю до начала занятий, когда нарядно одела его в новую фланелевую рубашку и впервые повезла в Москву, чтобы положить садовые анютины глазки к родственной могиле на Ваганьковском кладбище.

По узким тенистым аллеям они долго петляли среди старинных надгробий, пока мама не сказала: «Вот мы и пришли. Поклонимся, Лёша, нашим предкам». Повзрослев, Алексей узнал, что в кладбищенской конторе маме не удалось доказать родственную причастность к этому захоронению, потому что документы на него сгинули в революционном угаре семнадцатого года. Однако же бесхозный, обвитый плющом времени обелиск кладбищенские взяткодралы не снесли и даже слегка за ним ухаживали «за счёт заведения». Спустя много лет, когда настала перестроечная барышная лихорадка и на Ваганькове втридорога торговали любым бесхозным клочком земли, даже безудержная страсть к наживе не смогла повалить старое надгробие – по семейному завету Журба иногда навещал Ваганьково, убеждаясь, что памятник в порядке. Наверное, по срокам давности эта сиротская могила получила охранный статус.

Надгробие не было шикарным. Глыба серого, не тёсанного с трёх сторон гранита, камень-дикарь с выбитым на передней стороне большим крестом и витиеватым узором, обрамлявшим длинную эпитафию, тоже выбитую в камне и оттого вечную – глубоко пахал резчик, буквы почти не тронуло время. Правда, обелиск был высоким, выделяясь среди соседних захоронений, и его литая чугунная ограда из переплетённых завитков тоже обращала на себя внимание.

На фронтоне было написано:

«Раб Божий Ферапонт Кирьянович Меланин, крестьянин Тверской губернии. В 1886 году поселился в Москве, основал изготовление и торговлю древесной шерстью. Жил честно и достойно. Крестился, постился, Богу молился и людям помогал. Мир праху его. Мы в гостях, а он уже дома».

Мама, завершив чтение эпитафии вслух, погладила сына по голове и со вздохом облегчения сказала:

– Надо быть, теперь ему там хорошо.

Что такое древесная шерсть, Лёша понятия не имел. Но мама всё знала и разъяснила:

– Раньше всяких там подстилок упругих не было. Чем матрасы-диваны, мебель мягкую набивать? Сперва грубую стружку запихивали, а потом лучше наловчились – древесной шерстью, стружечкой мягонькой-мягонькой, лёгонькой-лёгонькой, её специальный станок со стругом готовил. Ферапонт Кирьяныч такой станочек и запустил, по двадцать пять пудов стружки в день делал – шутка ли?.. А потом и на упаковку начали брать древесную шерсть – штофы, бутыли оборачивали, посуду фарфоровую. Удобно да выгодно. А дерево-то на стружку, оно не первосортное, из отходов шло. Вот наш Ферапонт Кирьяныч и разбогател, смотри, Лёша, какой памятник знатный. А всё ж крестьянином остался, так и написано. Когда выучишься, сам прочитаешь.

После кладбища мама купила Лёше эскимо на палочке и, пока шли к метро, рассказывала про легендарного Ферапонта Кирьяныча, который вроде бы приходился ей дальней роднёй, девичья-то фамилия мамы Меланина. Правда, в их тверской деревне Батурино почти все были Меланины, и установить степень родства не представлялось возможным. Но, по твёрдому убеждению мамы, корень у них был общий, да и разве в кровных узах суть?

Суть в другом. После отмены крепостного права Меланин сколотил на своей землице небольшой капиталец и отправился пытать счастья в Москву. Как сподобился он открыть стружную мастерскую, маме было неведомо, но знала она, что все земляки глубоко почитают Ферапонта – палат каменных он не нажил, а вот вечную память о себе оставил.

Основав мастерскую, он из года в год стал выписывать в Москву деревенских ребятишек. Конечно, они и в работе помогали – прессовали древесную шерсть в кипы, вязали их шпагатом, прибирались в пыльном цеху. Однако не подмастерьев подыскивал Ферапонт, звал деревенских детей не для того, чтобы законопатить их в трюме столичной жизни. Главной его заботой, по свойству души, было обучить детвору грамоте да умом-разумом оснастить, на путь истинный наставить. Не только кровом и прокормом обеспечивал, но приплачивал за них разным мастерам, чтобы умудряли ребятишек ходовым профессиям – по дереву и стеклу, по железу, по скобяному делу, по кирпичной кладке. Христовым умностям научал, а от ретивых людей да от непотребщины, от пагубы, дурных привычек и житейских мерзостей оберегал тщательно. Дорожкой этой ферапонтовой много деревенской детворы вышло в большую жизнь, да и после 1916 года, когда преставился Меланин, тропинка та не заросла. Мама тоже по ней в Москву шагала, вослед другим.

Много позднее Алексей пытался подробнее допросить маму о судьбе Ферапонта Кирьяныча, но та ничего толком не знала. Будто бы было у него два сына, без вести сгинувших в Гражданскую войну, – вот и всё. В общем, обычный человек, жил честно и достойно, ничем не прославился, но многим дал путёвку в жизнь. Может, потому Господь его долгим веком и отметил – кому в ту пору было за восемьдесят, тот долгожитель.

А когда на полупустой дневной электричке они возвращались в Малаховку, мама строго сказала:

– Теперь слушай меня, сынок, внимательно. В школе никому не говори, что твой папа погиб на фронте. Будут спрашивать, помолчи. Папа наш – человек достойный, но жизнь у него сложилась трудно, умер далеко от дома, очень далеко, куда уехал не по своей воле. – И увидев расширенные глаза Лёши, добавила: – На Крайнем Севере.

Через годы Алексей понял причины маминых наставлений. Мать-одиночка, она «сидела» на грошовой зарплате в школьном медицинском кабинете, не жила, а жительствовала, подсобляясь огородом, и опасалась зловредных языков, в основном бабьих, которыми славилась Малаховка. Сослуживцы знали, что её муж враг народа, и разговоры сына о папе-фронтовике могли выйти боком. И без того кое-кто за спиной шипит.

О судьбе отца Журба-сын узнал, когда начал входить в лета, учился в девятом классе. Помнится, в какое-то воскресенье в их захудалый домик в Дачном проезде заявился приезжий человек – в возрасте, лысоватый, с гусиными лапками у внешних уголков глаз. Он что-то сказал маме, она засуетилась, бросилась согревать на электроплитке чай, а Лёше велела идти на его любимый стадион Института физкультуры, неподалёку, на торной Шоссейной улице. Но гость воспротивился:

– Нет, уважаемая, сына от печи до порога не шлите, пусть слушает, уже взрослый. Смотрите, каким акселератом подрастает, пусть знает про отцовскую судьбу.

В тот день Алексей услышал, что его отец умер от чахотки в Печорлаге. Константин Константинович Ревич – так звали незнакомца – сердечно сошёлся с Семёном Журбой в пересыльном пункте Каргопольлага. Помнится, сказав об этом, он посмотрел Лёше в глаза и сказал необычно: «Отец твой был крепкий щит во время горькое, этим меня привлёк». Из Каргополя их вагонным этапом – с брюк пуговицы срезали, зэки штаны руками поддерживали; не убежишь! – повезли на станцию Ковда, где заканчивались рельсы. Потом баржей переправили на правый берег Печоры, и три километра они медленно тащились