От войны до войны. Потаённые смыслы эпохи - Анатолий Самуилович Салуцкий

Скорее бы!

В тот раз, в Кузьминках, они сошлись на лозунге, который Ульяна извлекла из какой-то провинциальной газеты, яро защищавшей Заславскую: науку хотят обвинить в грехах командно-административной системы. Впрочем, каждый из них вкладывал в эту формулу свой смысл. Уля утверждала:

– Типичный для Татьяны Ивановны стиль мышления: моё дело – прокукарекать, а там хоть трава не расти. Я не виновата, что от моей побудки власть переполошилась; учёный имеет право на просчёт. Как говорится, не стреляйте в пианиста, моё дело сторона. Совесть у неё не скрипит… Мне, Димка, одно не идёт в голову: зачем она встала в позу? Этого я не понимаю. Покаялась бы за старую ошибку, повинную голову меч не сечёт. С кем не бывает? Кто не прихрамывал? Обсчиталась в итогах соцопросов, только и всего. Не исключаю, её подвела магия титула. Звания и слава, они окружающих восторгают, а самих титулованных, бывает, под монастырь подводят – непогрешимые! В общем, сама себе мозги захламила. Я это называю избытком ума при недостатке мудрости.

– Изящная мысль, – Дмитрий выразительно поиграл бровями.

Но Ульяна и бровью не повела, тон не сменила:

– А возможно, характер сказался. За спиной говорят, что гневливая она, иногда не в меру, в этом смысле кастрюля у неё не варит, а жарит, потому и подгорает. А это я называю эффектом скунса.

– Что ещё за скунс?

– Зверёк, от опасности защищается струёй резкого запаха… А вообще-то сдаётся мне, эта история с неперспективными деревнями для Татьяны Ивановны выйдет боком. На святое покусилась. А в таких делах всё в руце Божьей. Перебор. Тысячу раз плохо. Как говорится, двадцать два, нервно стало вокруг неё, тлеет.

Словно в воду глядела Ульяна. На втором съезде народных депутатов СССР раздался голос из обоза: Эрмек Жаксилеков из Казахстана потребовал от Заславской объяснений по поводу злополучной концепции сселения деревень. А Татьяна Ивановна и тут не стерпела, по части критики в свой адрес у неё как только – так сразу, против шерсти не погладишь. Через самые высокие связи, вне очереди вылезла на трибуну съезда и круть, какую закатила дерзкую ораторию по поводу наскоков на прогрессивно мыслящих депутатов. Зал содрогнулся. Заявила, будто её оклеветали, потребовала публичных извинений, пригрозила сложением депутатских полномочий, ежели комиссия по этике немедля не осудит Жаксилекова, которому надули в уши околесицу, чепуху чепух.

И что?

Только пришпорила события. В ответ получила коллективное заявление всех депутатов от Казахской ССР – «с фотокопиями документов, удостоверяющих прямую причастность Заславской к неблаговидному делу сселения».

Кулуары съезда гудели. Имя академика Заславской склоняли по всем падежам, с нетерпением гадая, какое решение примет комиссия по этике. В ходу была присказка про леди Макбет. Ситуация возникла слишком деликатная, явно с политическим душком, и в дело вмешались те, кого принято называть «верховными инстанциями». В итоге вопрос замотали, комиссию собирать не стали, и казахам, рвавшимся на трибуну для ответа, слова не дали.

От депутатского мандата Татьяна Ивановна, само собой, не отказалась. Поговаривали, что на самом-самом верху ей не рекомендовали идти на обострение. Ульяна объясняла:

– Яковлев Александр Николаевич не советовал, это известно, а возможно, и Горбачёв. Ты же понимаешь, депутатская отставка такой громкой фигуры – удар по авторитету перестройки. На глазах померкнет слава… В общем, уговорили Заславскую помолчать до времени, уйти в тень. Кстати, неделю назад я была у Егора, а ему как раз она звонит. Он и говорит: «Татьяна Ивановна, не переживайте, о казахском демарше никто не узнает, вы же видите, в прессе про этих борзых ребят, простите, знатных господ, депутатов-дегенератов нет ни слова, ни звука».

Дмитрий чувствовал, что Уля транслирует великосветские сплетни, чтобы смягчить разочарование, – в его глазах облик выдающегося социолога Заславской, автора пионерных социальных идей, главы ВЦИОМ, слегка поблек. Но в горячке восемьдесят девятого года, когда политический класс ощущал, что решается судьба страны, Кедров даже отдалённо не мог прикинуть, как сложится дальнейшая судьба Татьяны Ивановны.

Между тем яркая звезда перестройки погасла сразу после крушения КПСС. Сразу покинув пост директора ВЦИОМ, исчезнув с общественных горизонтов, академик Заславская ещё четверть века занималась наукой в кабинетной тиши. И взрыв бешеной активности переломных лет остался бы всего лишь загадкой её жизни, если бы этой незаурядной женщине не выпало олицетворять историческую роль той тесной элитарной группы интеллектуалов, которая в годы перестройки волею загадочных обстоятельств обрела непомерное властное влияние и сокрушила страну. Словно злой насквозь прозападный рой, они до поры гудели в своём осином гнезде, пока им не дали волю до смерти жалить всё вокруг. А выполнив разрушительную миссию, не умея или не желая созидать, они поникли и понуро, неприметно доживали свой век.

Впрочем, в тот день в Кузьминках Уля шагнула ещё дальше.

– Понимаешь, Димка, в этой истории, вернее, в историях с Заславской всё очень непросто. Объясняя свой перестроечный порыв, Татьяна Ивановна красиво, с пафосом, в пламенном комсомольском стиле сказала о себе: «Меня мобилизовало само время». И поневоле возникает вопрос: а кто рассылал повестки?

19

Прилетев в первый отпуск, Алексей Журба, не мешкая, приступил к обновлению старого отцовского дома – пражские заработки позволяли осовременить быт. Мама удивилась до непонимания, ибо пребывала в уверенности, что после уму непостижимого волшебного зарубежного взлёта сын распрощается с осточертевшей Малаховкой и переберётся в Москву, купит кооперативную квартиру. И когда Алексей ответил, что не намерен переезжать в столицу, на слезе произнесла сакраментальную фразу:

– Всё-таки, Лёша, странный ты человек…

Не забыл Журба и позвонить Константину Константиновичу, по совету Зои пригласил его на семейный обед по случаю приезда из Праги. Но Ревич слегка приболел, попросил скидку на лета и вышел с встречным предложением: а давайте-ка вы ко мне.

После лёгких домашних препирательств Зоя отстояла своё право не ехать в гости, – не умея показать себя, смущалась незнакомой обстановки; да она и в Праге не пожелала влиться в престижную компанию журнальных жён, куда её усиленно зазывали. В итоге Алексей отправился один.

Жили Ревичи в кирпичной девятиэтажке на Ленинском проспекте. Их двухкомнатная квартирка была обставлена простенько, но, как принято говорить, со вкусом: на стенах старые фотографии в затейливых рамках, небольшая горка с разномастными чайными парами, включая знаменитую «кобальтовую сетку», стеллаж с книгами, на окнах плотные коричневые шторы с ламбрекенами. Алексей достал из пакета бутылку карловарской бехеревки, тортик «Киевский» и пакетик экзотического рахат-лукума, без спроса черствевшего в малаховском магазине. Константин Константинович приятственными восклицаниями и потиранием ладоней выразил одобрение и в ожидании, как он сказал, кипяточка пригласил присесть за овальный стол под бежевой батистовой скатертью с