От войны до войны. Потаённые смыслы эпохи - Анатолий Самуилович Салуцкий

полутундрой – самая хиль! – до другой съезжей избы, как называли пересылку. Но на переправе баржа накренилась, черпнула воды, и «контрики» – почти весь этап был политическим – вымокли до нитки. Вся каторга о том случае с баржей знала, чудом люди спаслись. И когда пришли на место, леденелая одежда колом стояла, ветер-то осенний. После того перехода многие болели. Но Константина Константиновича, по образованию медика, в Печорлаге определили в лагерные «придурки» – нарядчиком, а вскоре послали в санчасть. Журбу, железнодорожного техника, поставили на ломовую работу – топором стволы сосновые в брёвна перевоплощать. Но простуда в теле жила, никуда ей в голодохолоде, на стылом воздухе и в хлипком бараке, не деться. Кончилось тем, что Журбу перевели в слабосильную колонию с четырёхразовым питанием, где они снова встретились с Константином Константиновичем. Увы, было поздно – организм не превозмог, кашель пошёл кровавый. Ревич последний раз видел Семёна за день до смерти, именно тогда, как он сказал, «в знак приязни» и взял у него записочку с малаховским адресом.

– Вот такие дела… – закончил гость. – Поздней осенью сорок второго…

Посмотрел внимательно на Лёшу.

– Расти и помни. Ты у нас пока табула раса, на азах сидишь. Смотри, не оплошай, отец твой был человеком достойным. Не конфузь фамилию… Батюшки святы! А чего это у тебя ногти в трауре? – Повернулся к маме. – Анастасия Сергеевна, уж пожалуйста, вы его по возможности в гигиене блюдите.

– Он мне на огороде помогает, – отговорилась мама. – Не уследишь. А про отца я ему так и внушаю, как вы сказали.

Этого добромысленного Константина Константиновича с его загадочной «табулой раса», который по профессии оказался хирургом с дореволюционным стажем, а по статусу – из старых большевиков, Журба впоследствии мысленно стал называть Ферапонтом. Очень уж перекликнулась его роль в судьбе Алексея с маминым рассказом о добросердечном крестьянине Меланине, по зову душевному выводившем в жизнь деревенских ребятишек.

После десятилетки Журба поступил на истфак пединститута на улице Радио, пять лет исправно мотался в Москву электричкой, измором науку брал. А когда защитился, без пустопорожних фантазий договорился с родной школой, чтобы запросили распределить его в Малаховку. Жизнь незначительного, скромного в притязаниях человека, каковым считал себя Журба, рядового пролетария умственного труда, вошла в нормальную колею. Даже на бывшей однокласснице Зое Ружицкой успел жениться и ситцевую свадьбу справил – первый год в любви и согласии. Без завистей, злобных уныний и завышенных претензий, не штурмуя баррикады жизни, не погрязая в «мышьей беготне», в мире русских понятий и привычек, наладился и домашний быт. Не пыжились, ни ёжились, а спокойно обустраивались с надеждой на тихое семейное счастье. Набожная мама ссылалась на апостола Павла: вечером отходить ко сну с обидой в сердце нельзя. И в стареньком доме в Дачном проезде эту заповедь блюли строго.

Но в их доме снова объявился Константин Константинович.

Годы своё дело знают: внешне он был уже обветшалый – сутуловатый, морщинистый, с глубокими лобными складками. Несвежий галстук по-стариковски концами врозь. Но по жизни Константин Константинович оставался бодрым – ходил, не шаркая, говорил внятно, неторопливо, весомо. Потребовал от Алексея отчитаться за «проделанную работу» и несколько минут молча, маленькими глотками прикушивал чай, размышляя о чём-то. Нечаянным жестом потёр лоб, потом длинным движением стал гладить себя по лысине.

Наконец сказал:

– Вот что, молодой человек. Врачующими беседами я с вами заниматься не буду, ибо не любитель общих соображений. А вот номер телефона моего запишите. И пожалуйста, позвоните недели через две. Чтобы не зряшные были разговоры, мне надо кое о чём осведомиться, кое-кому словечко закинуть.

Так затеялась ещё одна странная странность в судьбе Алексея Семёновича. Потому что через две недели Константин Константинович продиктовал ему в телефонную трубку время явки и загадочный адрес – знаменитый Дом на набережной! – назвав имя человека, которого историк Журба не мог не знать. Его приглашал в гости не кто иной, как Фёдор Николаевич Петров.

Петров был личностью легендарной. Оценивая впоследствии ту удивительную встречу, Алексей Семёнович изумлялся: с пулей в сердце, полученной, когда партизанил на Дальнем Востоке, этот человек дожил до девяноста семи лет, уйдя на вечный покой в ранге дважды Героя соцтруда. Но ещё больше интриговала историка Журбу иная жизненная подробность Петрова, чей круг общения не пощадили репрессии: Фёдор Николаевич умудрился избежать ареста. Журба по-своему понимал подноготную сталинского удара по ленинской гвардии: многие старые большевики, прошедшие до революции через каторгу, по образу мыслей были террористами, Сталин знал, кого опасаться, и зачищал ближний круг. Видимо, Петров вовремя осмыслил текущий момент и «смылся» из властной верхушки, ещё в 1934 году укрывшись в заштатных заботах о музейных изысканиях.

Степенный, с классической интеллигентской бородкой, в просторной домашней красно-серой рубахе с рукавными отворотами, Фёдор Николаевич сидел в широком кресле. Его просторный кабинет окнами глядел на Кремль, и с девятого этажа вид открывался потрясающий.

Склад речи у него был неторопливый, размеренный. И начал он, как ни странно, с извинений:

– Вы, молодой человек, не обессудьте, что неделю заставил вас ждать. На старости лет пришлось мне податься в киноактёры. – Сделал паузу, пережидая удивление Алексея. – Делают фильм исторический «Перед судом истории», и в нём собственной персоной снимается… Кто бы вы думали? Сам Василий Шульгин! Константин Константинович сказал, вы по образованию историк, объяснять, кто такой Шульгин, не надобно. И против этой знаменитости выпустили меня, играю в фильме самого себя, с Шульгиным глаза в глаза беседую. – Улыбнулся. – Он без записи интересно сказал: «Меня достали с антресолей истории, требуют руки по швам, желают, чтобы я делал прошлое таким, каким вы хотите». А он – нет, видит прошлое по-своему. Он же, дай бог памяти, после войны во Владимирском централе отбывал… Дискутировать с ним очень непросто, в нерадении пребывать не приходится, каждый раз к съёмкам готовился основательно, времени на общение с вами не оставалось. Он ведь как? Задаю ему вопрос, а он в ответ: «Вам правду голую преподнести или же неприкрытую?» Между ними, говорит, большая разница. Вот и пойми. Я ему про расстрел 9 января, а он: в 1891 году во Владивостоке первую тачку земли на строительстве Транссибирской магистрали кто вывез? Будущий царь Николай Второй! Самолично! Вот и дискутируй с этим Шульгиным. Мы с ним на одном языке, но о разном говорили. Капризы истории обсуждали.

Не без удовольствия сообщив о своём «актёрстве», Петров к собственной персоне уже не возвращался и долго расспрашивал Алексея об учёбе, работе, о молодой жизни семейной, даже о бытовых печках-лавочках, о прогулках по рюмочным-наливочным. Цели расспросов Журба не понимал, но отвечал обстоятельно, как оно есть по жизни. Видимо, Фёдор Николаевич услышал в ответах что-то для него нужное, и примерно через полчаса сказал:

– Вижу, молодой