Другой Холмс, или Великий сыщик глазами очевидцев. Норвудское дело - Евгений Бочковский

недоуменно поглядывали на него. И это мистер Куиклегз выдавал за осведомленность! Проторчал на «Алерте», тогда как всё самое сногсшибательное случилось последовательно: в небе над Ноттинг-Хиллом, затем среди горящих торфяников Девона, чуть позже в кипящих бурунах между коварными рифами Корнуэлла, потом в секретном подземном туннеле, связывающем виллу фальшивого графа с лесом, где скрывался в изгнании юный наследник мальтийской короны с отрядом единомышленников, и временно (то есть до сего дня) завершилось на взбесившейся пасеке в Кенте, откуда всех нас прогнали огромные пчелы-переростки, ошалевшие не столько от пальбы и экзотического запаха андаманца, сколько от неловкости Смолла, зацепившегося протезом и опрокинувшего один из ульев. Стоит ли вообще тратиться на газеты, если в них попадают столь ничтожные крохи информации!

Размах моей фантазии простерся до таких высот, широт и глубин, что исходный состав участников действа своим скромным числом просто не мог за всем поспеть, всё охватить и всюду отметиться. Поэтому мне пришлось вводить новых персонажей, которые своей неподражаемой самобытностью сумели отодвинуть далеко в тень даже Смолла с его еще час назад казавшимся эффектным продолжением ноги. Самую успешную конкуренцию одноногому негодяю составил беззубый горбун, нечленораздельный и оттого вспыльчивый и еще более свирепый, а численность андаманцев доросла до оравы, способной уже безнаказанно терроризировать Лондон, малодушно откупившийся от безжалостных коротышей несчастным Аппер-Норвудом, как когда-то франки уступили викингам Нормандию. Чтобы мой рассказ не вызвал пресыщения из-за излишней концентрации героики на наших с Холмсом фигурах, мне пришлось поделиться славой даже с безобразником Тоби. На какие только ухищрения не пускались убийцы, чтобы провести его докучливый нюх и оторваться от преследования! Посыпали свой след табаком и перцем, нещадно натирали его кошками, шли на руках. Тоби чихал и фыркал, но упрямо шел вперед, и я едва успевал утереть полотенцем его слезящиеся глаза. Упорство бесстрашного зануды довело злодеев до глубочайшего раздражения, и, когда Тоби подбежал слишком близко, они зашвырнули его за кривые ножки в ближайшее болото, перепугав притаившегося там с ружьем полковника Рэскотта и притаившихся от него уток. Эпизод спасения тонущего пса, чуть не закончившегося утоплением всех нас, к моему восторгу промочил неподдельной влагой слез уже глаза самой мисс Морстен, и я по-настоящему разглядел, как они прекрасны.

В итоге Мэри заключила со вздохом, что не очень-то я себя берег, если в среду едва увернулся от парового молота, в четверг каким-то чудом удержался и не вывалился из болтающегося среди штормящих облаков дирижабля, а в пятницу едва не сгорел под солнечными лучами, собранными в страшной силы пучок гигантской лупой таинственного маяка-призрака в Уэльсе. Выходит, я не очень-то старался не разбить ее сердце, а ведь не мог не знать, как она переживала. И вообще, нет ли какого-нибудь другого, более спокойного способа искать эти сокровища, потому что ей уже ужасно неловко, что ради нее в Лондоне, а затем и по всей Британии разгорелось что-то вроде небольшой военной кампании? Я ответил, запинаясь, что очень старался соблюсти все ее предписания, но погоня – такая штука, что, если думать слишком много о собственной безопасности и вообще уделять своей персоне столько внимания, лучше уж сразу идти служить в полицию. Это у них там всякое… Она сказала, что да, уже слышала об этом и поэтому обратилась к настоящим джентльменам, но только впредь мне всё же лучше иногда осматриваться в поисках подкрепления в лице мистера Холмса, и я видел по ее зардевшимся чертам, что она не слишком недовольна, что я не чересчур берегся ради нее, потому что в противном случае выходило бы, как я убедительно доказал, что я бы берегся вовсе не ради нее, а в ущерб успеху ее дела. И еще я заметил, что гораздо больше эффектов ее интересовала гуманная сторона – лишь бы все остались целы и невредимы, даже милый Смолл и душка горбун заодно, и вообще пусть всем будет хорошо, а если кому и необходимо погибнуть, то желательно мирно во сне и с приведенными в порядок бумагами. Я понял, что таким подходом ее не пленить, а между тем всё сильнее пленялся сам.

Моя душа млела. Я видел, что это не кокетство: мисс Морстен действительно переживала за всех подряд, а более всего за меня, и ее тревога обострялась ужасами моей раздухарившейся бравады до страдания, что порой мешало мне передать весь драматизм эпизодов, связанных с моим личным мужеством. Вместо восхищения ловкостью, с которой я в танце со смертью вновь перетанцевал смерть, Мэри принималась сокрушенно причитать, что просила же меня не отбиваться от рук мистера Холмса, а мистер Холмс опять за мной не уследил, и я отбился, как забредший невесть куда четырехлетний мальчуган, не умеющий толком объяснить, где же его родители. Уловив, что с какого-то момента моя история ее неподдельно мучит, я наконец умолк.

Единственной, кого не вымотали эмоции, осталась миссис Форрестер, хотя ее вскрики и взвизгивания выглядели самыми энергозатратными. Услышав, что не позднее завтрашнего поспеет продолжение, потому что и остаток сегодняшнего дня я посвящу примерно тем же занятиям, она воспряла еще больше и весело отправилась заниматься чаем, а мисс Морстен задержалась, чтобы составить радость моим глазам. Она молчала и улыбалась. Только слепой объяснил бы себе ее улыбку простой вежливостью (если б ему первоначально о ней рассказали, конечно). Ее взгляд не искал убежища по сторонам и причин, чтобы взглянуть иногда на меня. Она просто смотрела мне в лицо, потому что этот предмет всецело занимал ее. Ее глаза приобрели какое-то устремление, пытливость, будто ей надо было что-то во мне рассмотреть, разгадать. Как бы подсказать ей про то самое во мне, что, по мнению Холмса, должно добраться до сердца? Например, что я милый и забавный? Так это и миссис Форрестер признала вслух еще до того, как я отчитался перед ними о своей прошедшей неделе. Что я безотказный? В самом деле, разве мог бы я сейчас хоть в чем-то отказать мисс Морстен? Что я веселый – и хоть мои шутки нечасто вызывают смех, сам я с удовольствием смеюсь над чужими, а значит, мое чувство юмора гораздо сильнее, чем у тех, кто не в состоянии оценить мой юмор. Да, всё это не из чемпионского списка, но, похоже, этой удивительной девушке вовсе не нужен победитель всех мыслимых состязаний. А все-таки что же ей нужно? Неужели такой вот я, какой есть, какой иногда кажусь ненужным даже самому себе?

Не чуя ног, я покинул их дом. Зайти еще, как инструктировал Холмс? Меня охотно задержали бы, и я не