Черные перья - Ребекка Нетли

спешке замечаю перемены. Гардбридж словно бы гудит, в воздухе непонятная энергия, буквально потрескивающая у меня на коже. На улице настоящий ураган, и в коридоре ледяной сквозняк, как будто все двери и окна распахнуты настежь. Каким-то жутким чутьем я понимаю, что Гардбридж в курсе моих намерений и выталкивает меня. Шуршат по каменным плиткам скопившиеся за долгие годы запустения листья, коридор наполнен их шелестом. Я иду дальше, а дом собирает силы, чтобы выгнать меня: ветер воет зверем, град обрушивается на окна и крыши, пыль бешено мечется в воздухе.

Возле голубой комнаты мне приходится навалиться на дверь всем телом, но внутри тишина падает гильотиной, и Гардбридж замирает. Глубоко вздохнув, я иду к шару. Дом будто ждет моего следующего шага. Я дохожу до тумбы, и тут в завывание урагана вторгаются другие звуки, сперва негромкие – хор чарующих голосов. Голосов мертвых. Вся эта мерзость произошла оттого, что я дотронулась до шара, правда вышла из-под спуда, и душу Джейкоба выдавило из потустороннего мира, где она, несомненно, покоилась в мире.

Мерзость, думаю я, а голоса, словно слыша мои мысли, усиливаются. Довольно. И я вставляю ножницы в замок. В комнату, застив свет, налетают тени. Духи, которые на протяжении многих лет выходили на волю при помощи шара, сотрясают воздух. Я проворачиваю ножницы, резко трещит сломанный механизм.

Я открываю крышку. Небо чернеет, крадучись наползает тьма. Она стелется по потолку, полу, скручивается по углам, и из нее напряженно смотрят призрачные души Гардбриджа.

Взяв шар, я выбегаю из комнаты, захлопнув за собой дверь. Ветер, вороша листья, гонит меня по коридору. Я бегу без остановки до самого холла, где собираюсь с духом, и, даже не надев пальто, выскакиваю из дома.

Уже стемнело, усиливающийся ветер гнет деревья и треплет мне юбки, волосы; дождь, град бьют по рукам и лицу. Я изо всех сил мчусь по двору, сквозь арку к задней части дома, а оттуда к реке.

Недалеко от нее сквозь порывы ветра и дождя меня опять настигают голоса – но не живых людей, их исторгают мертвые, которые бродят по Гардбриджу, хотя их плоть стала прахом.

От ужаса хочется заткнуть уши, однако впервые в жизни уверенная в правильности того, что делаю, я высоко поднимаю шар и бросаю его в реку.

Время останавливается. Все звуки стихают. Кожу больше не обжигает ни дождь, ни ветер, и я какой-то своей частью в другом мире, где не действуют наши физические законы. Я уже не вполне земное существо. Вокруг меня собираются тени душ, обычно ждущих на той стороне. Все страхи, заботы уходят, как будто смерть – снотворное, действие которого способно длиться вечно. Я уже падаю в ее объятия, но что-то, находящееся в самой глубине души, выносит меня обратно на берег, и я опять стою под ледяным дождем.

Дело сделано, и я торопливо возвращаюсь в свою комнату, сосредоточившись на предстоящем. Первым делом переодеваюсь в одежду, более подходящую для нелегкого пути. В сумку кладу все деньги, что могу найти, и самое необходимое на день. Я практически готова и вся дрожу от огромности своего решения, его чудовищной необратимости. Смотрю в окно, но почти ничего не вижу. Уши закладывает шум дождя, секущего болота, заглушая все остальные звуки. Я со страхом думаю, как в такую погоду дойду до фермы, но идти надо. Начинает сильно стучать сердце.

Внизу я беру в прачечной одежду для Джона, в кладовке – немного кексов и бутылку молока. Укладывая все в сумку, прикидываю, сколько времени потребуется на дорогу. Я много могу пройти, но в такую погоду, почти без луны путь может занять два, а то и три часа. Пора. У меня внутри все сжимается.

Джон, сидя на коленях у Агнес, доедает ужин. Та устало зевает.

– Миссис Стоунхаус. Настоящая буря. У вас все хорошо?

– Все хорошо. А у тебя, Агнес, как дела? – спрашиваю я, надеясь, что она не заметит моего волнения.

– Джон не давал мне уснуть почти всю ночь, и, честно говоря, глаза слипаются. Днем я заснула, поэтому пропустила обед.

– Давай. – Я беру Джона на руки. – Я побуду с ним пару часов.

Агнес хочет возразить, но затем благодарно вздыхает и протягивает мне резиновое кольцо для зубов и погремушку.

– Не откажусь. Думаю, поев, он теперь заснет. Уже засыпает. Но если что-нибудь понадобится, позвоните.

– Хорошо. – Я печально смотрю на нее. – Спасибо тебе за все, Агнес.

Она смотрит на меня с некоторым удивлением и мягко улыбается:

– Всегда рада.

В спальне я как можно теплее укутываю Джона и, помедлив, сажаю к себе на колени. Глажу по щеке, смотрю, как он накручивает мои волосы на пухлые пальчики, улыбается, что-то лопочет, и любовь к нему обжигает меня так, что я задыхаюсь.

Вспомнив, как видела одну сельчанку, привязавшую к себе ребенка во время работы, я снимаю с кровати простыню, перебрасываю ее через плечо, оборачиваю вокруг пояса, накидываю на другое плечо, крепко завязываю и закалываю спереди. Затем помещаю в узел Джона. Даже сквозь множество тряпок близость его маленького тела доставляет радость.

Потом я беру макинтош Эдварда, застегиваю его поверх Джона и, повесив на руку сумку, зажигаю фонарь. Я готова. Однако ухожу не сразу. В холле оборачиваюсь на дом, с которым когда-то связывала такие надежды. Сбыться им не суждено. В последний раз с грустью смотрю на портрет Эви. Интересно, что бы она сказала, если бы стояла передо мной, а не застыла на холсте? Может, пожелала бы мне лучшей участи, чем та, что была уготована ей. И я слышу ее голос:

– Беги, Энни, беги.

25

Едва закрывается входная дверь, мужество дает трещину. Дождь льет как из ведра, фонарь качается, бросая в ночь неровные лучи. И очень холодно – слишком. Меня на мгновение одолевает сомнение, но я не могу позволить себе раздумывать о том, что могло бы быть. Есть только здесь и сейчас. Одной рукой придерживая сумку, другой я обхватываю Джона за спину и, выйдя из ворот, иду по дороге, не видной под потоками воды. Через несколько секунд лицо, макинтош становятся скользкими от дождя.

Я продираюсь сквозь ночь, и только неустрашимость дает мне силы не подпускать реальность. Шум грозы оглушает, перекрывая все остальные звуки – уханье совы, крики других животных. Я представляю, как они прячутся в дуплах или под землей, недосягаемые для стихии. Болота в темноте разбухают, фонарь слабо освещает пространство не далее чем на шаг. Ледяной ветер хлещет по щекам, руки в перчатках быстро теряют чувствительность.