Исповедь жертвы - Дебора Массон

не последовало никаких звуков – ничего, кроме хлопка закрывшейся двери, за несколько мгновений до того, как снова стало светло. Прищурившись против света, она посмотрела на дверь. Увидела поднос на полу. На нем три бумажных стаканчика. Рядом с ними три круассана.

«Как заботливо с его стороны», – подумала она.

Джен взглянула на Билла и Льюиса. Ни один из них не сдвинулся с места. Возможно, они тоже испугались что-то предпринимать, не имея понятия, смогут ли добраться до открытой двери в этой темноте. Или есть ли у их похитителя оружие.

Никто не мог знать, что скрывается за этой дверью, даже если бы им и удалось добраться до нее. Каковы были бы последствия, если бы они попытались это выяснить? Этот страх, урчание в их желудках, а также растущее осознание того, что они могут провести здесь еще какое-то время, еще больше усилили их потребность в воде и пище.

Но сам факт, что их кормили и поили, вселял в Джен слабую надежду, почти утешение: стал бы он их кормить, если бы вообще не собирался отпускать? Наверное, поэтому она и послушалась его, оставшись на месте. Она все еще верила, что ответы, которые он искал, могут помочь им обрести свободу. И что любое действие, кроме предоставления этих ответов, любое решение, сопряженное с риском, лишит их этой возможности. Поэтому все трое решили делать так, как им было сказано. Дать ему то, чего он хотел.

Пока что.

Льюис первым бросился к подносу, схватил один из круассанов и, вгрызаясь в него зубами, пробурчал что-то насчет его черствости. Затем он поднял один из бумажных стаканчиков и залпом выпил воду из него. Он не стал утруждать себя тем, чтобы принести поднос к Джен и Биллу.

Каждый был сам за себя.

Тогда Джен поднялась, приблизилась к двери и принесла еду к стульям сама. Предложила Биллу взять угощение первым. А Льюис тем временем уже облизывал пальцы; его круассан исчез без следа.

Но Джен не стала торопиться, она наслаждалась каждым кусочком. Билл рядом с ней делал то же самое, и Льюису не оставалось ничего, кроме как смотреть на них, точно истекающий слюной попрошайка-пес. Ни ее, ни Билла не волновало, что выпечка была жесткой, как старые ботинки. Вскоре у нее остался только пустой бумажный стаканчик.

Стаканчик, который она терла теперь между ладонями. После еды и воды она почувствовала себя чуть более человеком, чем прежде. Жаль, что это не помогло ей почувствовать себя немного более готовой рассказать свою историю. Но ничто не помогло бы. Джен вздохнула.

– Я тоже не из Абердина. Как вы, наверное, уже догадались, моя родина – Эдинбург. Мы с моим мужем Томом переехали сюда четыре года назад. С нашей дочерью Дейзи. Ей шесть. И у нее сейчас был бы одиннадцатилетний брат, Райли.

Джен ненавидела дрожь в своем голосе; она никогда не могла сдержать эмоций, когда говорила о нем, и поэтому избегала таких разговоров.

– Мы потеряли его из-за синдрома внезапной детской смерти. Но после того, как мы его потеряли… До медицинского расследования, до всех заключений, было время, когда я винила себя. И я винила себя и после. – Она тяжело сглотнула. – Все еще виню.

Билл подался к ней:

– Не хочу перебивать тебя, но мне очень жаль, что так вышло. Даже представить не могу, как тяжело, должно быть, потерять ребенка.

Джен промолчала, не решаясь заговорить дальше. Пока она не взглянула на Льюиса. Он смотрел на мигающий красный огонек, широко расставив ноги и прижав к полу грязные босые стопы. Ей захотелось ударить его. Она даже удивилась, насколько сильно, – этот человек был так равнодушен к смерти ее сына.

– Я тебя не утомляю, нет?

Льюис цокнул языком, закатывая глаза к потолку.

Билл перевел взгляд с Джен на Льюиса, и его лицо потемнело.

– Прояви хоть немного уважения. Тебе тоже еще предстоит высказаться.

– Как скажешь, чувак. – Льюис покачал коленом, теперь уже глядя в пол.

Джен нахмурилась:

– Может быть, Льюис, тебе будет интереснее услышать, что я не такая уж благополучная особа, какой ты меня считаешь?

Он поднял взгляд.

Джен улыбнулась ему, однако в ее улыбке не было ни намека на благодушие.

– Запойная алкоголичка, если хочешь знать. Я не пью в барах, которые ты так часто посещаешь; просто я пью в любом другом месте.

В том, как она это произнесла, прозвучал вызов, и Джен вдруг стало все равно, что подумает о ней Льюис, но по какой-то причине шок на лице Билла все же задел ее за живое.

Но, несмотря ни на что, она продолжила:

– Держу пари, никто из вас этого не ожидал. Итак, как ты там сказал, Билл? Какой же женщиной это меня делает?

Лицо Билла смягчилось.

– Это началось после потери вашего сына?

Джен улыбнулась – точнее, скривила губы, выдавая отвращение, которое она испытывала к себе, – и почувствовала кислый привкус во рту.

– В некотором смысле я хотела бы сказать, что так оно и было. Что напиваться меня заставляло горе. Но правда состоит в том, что я начала пить еще задолго до того, как забеременела Райли. Для меня это было нормой. Тогда мы с Томом были тусовщиками, нам было немного за двадцать, и в этом не было ничего необычного.

Нюанс заключался в том, что перед тем, как он заезжал за мной, я втихаря опустошала бутылку вина. Она исчезала в мгновение ока, а я вела себя так, будто выпила всего один-два бокала, пока собиралась. С годами бутылок становилось все больше и больше. Всегда втайне; я никогда не попадалась.

Теперь настало время вздыхать Джен.

– Я прятала бутылки повсюду. Даже умудрялась выкручиваться, когда мы стали жить вместе. Вечером, заваривая чай, мы распивали бутылку красного на двоих. А в промежутках между бокалами с ним я тайком выпивала несколько дополнительных. В те вечера, когда я лыка не вязала, он смеялся и называл меня слабачкой. Думал, это забавно.

Она пожала плечами:

– Это перестало быть смешным, когда я забеременела Райли. Том не хотел, чтобы я пила во время беременности, но я уже не могла остановиться. И только тогда он понял, как много я пила и что, вероятно, я пила все это время. Я собиралась стать матерью; мне нравилась жизнь, растущая внутри меня, но, судя по всему, выпивка мне нравилась больше. А когда появился Райли, все изменилось.

Джен потерла что-то на ладони.

– Меня будто осенило; я поняла, как мне повезло, что он был здоров и что теперь моя