Коммуналка - Валерий Георгиевич Шарапов

— Дело передали в другой отдел. — Он шагнул к Капитолине и протянул ей конверт. — Вы всё хорошо придумали, — добавил он тихо, обводя всех взглядом, который был полон непривычной, горькой благодарности. — Объявления по всему городу… Это… это должно сработать. Это обязательно сработает.

Затем неловко качнул головой, не в силах больше выдерживать взгляды, развернулся и вышел из кухни. За спиной повисло молчание. Но это уже было не молчание вступивших в сговор людей. Это было молчание сочувствия и поддержки.

Глава 45

До боли знакомое

Это было не озарение, а скорее холодное, спокойное понимание, что спектакль окончен и нужно уходить со сцены. Он больше не мог оставаться в этой коммуналке, пропитанной чужим горем и ложью, где он потерял не только веру в себя, но и самое дорогое, что у него было, — семью.

Первым в раскрытый чемодан полетел его темно-синий свитер, который ему связала Варя. Затем бритвенный набор. Пара сменных рубашек, нательное белье. Все самое необходимое. Он собирал свои вещи медленно, методично, словно совершал важный ритуал. Он выстраивал новую, простую жизнь из этих нехитрых предметов. Жизнь, в которой не будет места ни расследованиям, ни коммунальным сплетням, ни заговорам, ни лжи.

Он решил твердо. Подаст рапорт об отпуске, который не отгулял за все годы. И уедет. В Крым, в ту маленькую рыбацкую деревушку под Ялтой, где они с Варей провели две безумно счастливые недели этим летом. Он помнил запах кипарисов и нагретой солнцем гальки. Помнил, как они сидели у моря, где пенистые волны накатывали на берег, и пили массандровский портвейн из граненого стакана. Там сейчас малолюдно и тихо. Там чудодейственный, целительный рокот прибоя. Он поживет там до весны, будет чинить сети с рыбаками, смолить днища лодок, смотреть на волны. Глядишь, и раны на душе затянутся…

Никитин осмотрел комнату, заглянул под диван, покопался в ящиках трюмо. Куда ж запропастился его овчинный полушубок? Даже в Крыму зима бывает холодной, а по ночам с гор дует промозглый ветер. Теплая одежда пригодится. Он вышел в коридор, посмотрел в гардеробной, но его там не было. И тут он вспомнил. Когда они спешно перебирались в коммуналку, часть зимних вещей, ненужных в теплое время года, так и не довезли. Оставили в нескольких коробках у Вари в библиотеке, в книгохранилище, где всегда было сухо и прохладно.

Он достал из ящика трюмо их общие сбережения. Отсчитал себе несколько купюр — на дорогу, на первое время. Остальное — почти три четверти пачки — завернул в бумагу и положил на видное место. Это для Вари и Машеньки. Тоже на первое время. Потом он будет пересылать им свою зарплату.

Он мысленно попрощался с комнатой. Скрипучий диван, трещина на потолке, вид на унылый двор. Прощай, коммуналка. Не поминай лихом.

Накинув пальто и подхватив чемодан, он вышел в коридор, оттуда — на лестницу и во двор. Не оглядываясь, зашагал к трамвайной остановке. Он не видел стоящих в окнах второго этажа людей, шесть безмолвных лиц провожающих его взглядами.

На улице Кирова он сбавил ход, чувствуя, как бешено колотится в груди сердце. Сейчас он делал последние шаги перед тем, как разорвать последнюю ниточку, связывающую его с самыми дорогими ему, самыми любимыми людьми. Остановился под козырьком чужого подъезда, достал папиросы, закурил. Обманывал себя, просто тянул время, просто пытался продлить это мгновение, в котором он еще был следователем Никитиным, мужем и отцом…

Он вошел в библиотеку, и сердце его невольно сжалось от нежной тоски. Варя сидела за своей конторкой, старательно заполняла список, чуть хмурила лоб, аккуратно макала перо в чернильницу, и была вся погружена в работу — его милая, родная, любимая жена, которая стремительно удалялась от него куда-то в мутную дождливую даль.

— Я за вещами, — сказал он вместо приветствия. Голос его прозвучал обреченно и отстраненно. — Забрать кое-что.

Варя подняла голову, посмотрела на него — он был готов поклясться, что в этом взгляде на мгновение отразилось море любви и нежности! Но тотчас опустила лицо, словно застыдившись нечаянных эмоций, и, уже не глядя на Аркадия, показала пером в сторону двери в конце зала:

— Там, в книгохранилище. Все наши вещи в углу, в коробке.

Он прошел в тесную каморку, заставленную высокими стеллажами, упирающимися в потолок. В дальнем углу он увидел свою коробку, перевязанную бечевкой. Сверху, аккуратно сложенный, лежал его овчинный полушубок.

Он подошел, наклонился, чтобы поднять его, и в этот момент его взгляд зацепился за что-то темное, изогнутое, до боли знакомое и в то же время чужеродное в этом царстве книг.

За коробкой, прислоненный к стене так, чтобы его почти не было видно, стоял ржавый, погнутый железный обруч от старой бочки.

Это был обруч от серсо Петьки.

Тот самый, который он видел в руках мальчика десятки раз. Тот самый, с небольшой трещиной у основания, которую Петя гонял по коридору коммуналки. Тот самый обруч, который мальчик взял с собой в то утро, когда с мамой пошел в магазин.

Глава 46

Женщина с мокрыми руками

Время остановилось. Нет, оно не остановилось — оно исчезло. Исчезли звуки читального зала, скрип стульев, шелест страниц, покашливание детей. Исчезли запахи — пыли, старой бумаги, сырости. Исчез свет. Вселенная сжалась до одной-единственной точки. До ржавого, погнутого железного обруча, прислоненного к стеллажу в темном углу.

Этот обруч не мог оказаться здесь сам по себе. Он не мог быть частью библиотечного инвентаря. Его не могла принести Варя для Машеньки. Его мог принести сюда только один-единственный человек — его хозяин. Петя.

Мальчик был здесь. В этой библиотеке. Вместе с Варей.

И в этот миг все рухнуло. Вся сложная, мучительная конструкция его ревности, ее мнимого предательства, ее ледяных запретов. Все это оказалось ложью. Отчаянной, доведенной до абсурда постановкой. Дымовой завесой, за которой она пыталась спрятать не любовника, а этот ржавый обруч. И мальчика, которому он принадлежал.

Когда он спросил у нее, появился ли у нее кто-то, Варя ответила утвердительно. Но она призналась не в измене. Это был самый простой и самый эффективный способ запереть перед ним дверь. Она знала, что такого удара он не выдержит. Знала, что его гордость, его боль будут настолько сильны, что он перестанет копать, перестанет думать, превратится из следователя в обманутого мужа. И она не ошиблась.

Ледяная, кристальная ясность выжгла изнутри всю боль. Он больше не