Однажды в Гарлеме - Колсон Уайтхед

прям, но душой не кривил, в этом она не сомневалась. Занимался торговлей: так он ей сказал. Мисс Лора тоже занималась торговлей и своих узнавала с первого взгляда. Пусть прикидывается кем хочет, несет что угодно, она понимала, кто он, чего он стоит и как к нему подступиться.

* * *

Она была крепкий орешек. В тот первый день он не сумел ее расколоть, не удалось ему это и после.

В день, когда он пришел к ней, обеденная суета уже завершилась, но до закрытия было далеко: междувременье. Кроме Карни в «Большом яблоке» был только белый старик в желтой ветровке — он дремал, опустив голову на стойку из формайки. Карни снова сидел у окна и глядел на дом № 288 по Конвент. Она жила на третьем этаже. Розовые шторы в гостиной пропускали июльское солнце.

В тот день работала уменьшенная версия обычной угрюмой официантки, похожая на нее до жути, будто Карни обслуживали матрешки — снимешь верхнюю половину, а внутри еще одна. Карни знавал одного воришку, тот таскал ему всякое барахло вроде этих матрешек, облепленных стразами безделушек и прочее в таком роде. В конце концов Карни послал этого олуха к черту и велел больше не приходить. Одно дело — когда тесть презирает его за то, что он торгует коврами, но когда заурядный жулик считает, что он якобы торгует таким дерьмом, это уже настоящее оскорбление. Официантка скривилась, когда Карни попросил молока к кофе. На какой фабрике мастерят таких вот ходячих страшилищ, как она и ее двойники? Не иначе где-нибудь в Джерси.

Потом официантка затеяла свару с поваром, и эпитеты, которыми они награждали друг друга, были так омерзительны и точны, что Карни волей-неволей пришлось наконец пересечь улицу.

Лора ответила на сигнал домофона и не удивилась, увидев на площадке Карни. Распахнула дверь настежь, не испугалась, увидев на лестнице незнакомца. Карни представился другом Уилфреда Дьюка. Она впустила его в квартиру.

Мисс Лора в тот день принарядилась, на ней было красно-белое коктейльное платье, в ушах под кудрявыми, коротко стриженными волосами болтались серьги-колечки. В униформе и на посту. «Привет», — сказала она. С первого взгляда он принял ее за подростка — худенькая, невысокая, — но в каждом слоге ее сквозило нетерпение такое древнее, что явно предшествовало цивилизации.

Центральное место в гостиной занимала кровать «Берлингтон Холл» с кисточками на розовато-лиловом пологе, а под нею сочно-малиновый иранский ковер. Кто бы ни обставлял это логово, он явно ограбил белый мебельный где-то в Нижнем Манхэттене — к северу от Семьдесят второй «Берлингтон Холл» не продавали. Лакированный гардероб, кресла без подлокотников, двухместный диванчик, обитый сенилью, — всё из их каталога 1958 года, 1958-го или 1959-го. На трех картинах на стенах пухлые обнаженные белые женщины раскинулись на оттоманках, а чернокожие служанки их купают, прихорашивают или еще как-то ухаживают за ними. «Атмосфера».

Мисс Лора предложила выпить, Карни согласился на банку «Рейнголда». Мисс Лора открыла свою, села на диванчик.

— Желаете музыку? — спросила она.

Близ гардероба стоял проигрыватель с приемником «Зенит рекорд мастер» 1958 года выпуска, в цельном корпусе, с отделением для хранения, с металлическими отсеками для пластинок внизу.

Он покачал головой. Пора поговорить о деле.

В пору полуночных трудов, между снами, в то новое время, которое Карни открыл для себя заново, он обдумывал, как подступиться к этой задаче. Например, завести речь о деньгах: «Сколько вы возьмете за то, чтобы…» Для клиентов у нее есть цена; может, у нее целый диапазон цен. Или воззвать к ее ощущению справедливости: «Может, вы и не знаете, но Дьюк плохой человек». По его приказу банк вышвыривает на улицу и вдов, и целые семьи. Тому жить, этому умереть, как Бог. У Карни в загашнике была история о парнишке с церебральным параличом, бедняга ждал операцию, но в самый разгар лечения его выселили. История нашумевшая. Достоверная. В «Гарлемской газете» ей посвятили две статьи. Разумеется, оскорбление, нанесенное Карни, не идет ни в какое сравнение, но о своих претензиях к Дьюку распространяться ни к чему.

И если она откажет, то просто не знает Карни. Узнает, конечно, но это займет время, и есть другие способы подобраться к банкиру. Блокнот Карни весь исписан стратагемами. Первые две не сработали. Эта следующая.

Карни сидел в квартире мисс Лоры, ловил ее взгляд — глаза у нее были узкие, карие — и не мог ее разгадать.

В конце концов, не нужно перед ней рассыпаться бисером. В его деле лучшая штука — товар, который продает сам себя, вещь такого мастерства и новизны, что продавец тут лишний. Не успел Карни начать рассказ, как стало ясно, что Выжига Дьюк, в общем, сам себя и продаст.

— Вы так спокойно все это рассказываете, — сказала мисс Лора. — Как диван продаете.

— Вы хотите купить диван?

— Сколько я получу?

— Пятьсот долларов.

Цифра ее впечатлила.

— Кто вы? — спросила мисс Лора.

Он не ответил.

— Ладно. Мужчины приходят сюда, — сказала мисс Лора. — Я принимаю любое имя, какое они назовут. Как и их деньги. — Она отпила пива. — Но это настоящий бизнес, и я хочу знать имя своего компаньона. Как это нужно знать банку.

Как тогда с Фредди и ограблением «Терезы»: одно дело — сидеть в машине на улице и совсем другое — очутиться в самой гуще событий.

— Рэймонд Карни. Я держу тот мебельный магазин на Сто двадцать пятой — «Мебель Карни», знаете?

— Никогда о нем не слышала.

Во многих переговорах наступает пауза, немой интервал, в который обе стороны обдумывают следующий шаг и его последствия. Как заминка перед поцелуем или перед тем, как сунуть руку в бумажник.

— Я сразу догадалась, что вы не друг Уилли. Знаете почему?

— Почему?

— Уилли не любит делиться.

Мисс Лора улыбнулась Карни в первый и последний раз — чтобы показать, что видит его насквозь и польщена своим превосходством. Губы ее кривились, в глазах читалось злорадное удовольствие: они заключили договор о Дьюке.

* * *

Первый сон был как поезд подземки, уносящий его в другие районы мошеннических проделок, второй с грохотом возвращал к нормальной жизни. Дорвейский экспресс? Слишком уж фешенебельный, несется, блестя в лунном свете. Скорее пригородный: закопченный, дребезжит и не привезет тебя никуда, где ты еще не бывал.

Карни проснулся первой летней ночью, напоминавшей скорее осень, чем лето, с прохладным ветром, от которого хочется закрыть окна и, встряхнув, развернуть отдающее плесенью одеяло. Он оделся; Элизабет не шелохнулась. Дети спали, раскинув руки и