Однажды в Гарлеме - Колсон Уайтхед

Московиц закрыл дверь сейфа, повернул колесико.

— Мой друг приезжает из Франции в конце недели.

— Хорошо, — ответил Карни и поднялся уходить.

— Выглядите хорошо, — заметил Московиц. — Дела идут хорошо?

— Дела идут хорошо, — согласился Карни. — И у меня все хорошо.

На Бродвей он вернулся почти в половину второго. Тротуары были пустынны. Вскоре настанет время фургонов с газетами, время фургонов с хлебом, время, когда расходятся работники ночной смены. Карни зевнул: чары дорвея рассеивались. Пора домой.

У метро был магазин фотоаппаратуры. Карни подергал двери, ухмыльнулся. Разумеется, магазин давным-давно закрыт — не все же, как он, бодрствуют в этот дикий час. Карни довольствовался тем, что принялся разглядывать витрину. Говорил ли Пирс, каким аппаратом фотографирует свою семью? Карни не припоминал, а спрашивать что-либо у этого лощеного прощелыги не собирался.

Карни не нравилось, когда витрина забита товаром. Зачем это нужно, если ничего толком не разглядеть? Но учитывая, сколько народу проходит через Таймс-сквер, как ширится рынок сбыта и какие разные люди сейчас покупают фотоаппараты, возможно, в таком нагромождении товара и есть смысл. В его сфере, товарах для дома, так же — слишком много сейчас всего. Он рассматривал технику. В рекламе «Никон F» было указано, что это «автоматическая зеркальная фотокамера». Что это значит, черт побери? «С режимом предварительного просмотра невозможно случайно проэкспонировать кадр». Нет, Карни не фотолюбитель, ему бы чего попроще.

На угол Бродвея нетвердой походкой вышли два белых пьяницы. Завидев такси, ринулись на проезжую часть. Последнее время Карни носил с собой много денег, целый портфель драгоценных камней, золота или банкнот — раньше он столько получал за год, — но терять бдительности не желал. Обратно к витрине. Сейчас только и разговоров, что о «поляроиде» и его моментальной печати, новомодная вещь. На экране «Поляроид Патфайндер» белая семья наслаждается пикником у глубокого синего озера. Теперь в любой рекламе белые на пикнике. Система межштатных автомагистралей, куда они только не приведут. На плакате в витрине сплошь улыбки, отец в полосатой рубашке поло, за ним выводок его детей.

Карни решил, что моментальная фотокамера ему прекрасно подходит. Завтра и купит, в рабочее время. В рабочее время нормальных людей.

Вдали сверкали огни Таймс-сквер, в этот час вполнакала, но все равно грандиозно. Он никогда еще не видел площадь с такого ракурса, с Сорок седьмой — свет сочился из-за изгиба Седьмой авеню, точно сияло какое-то жуткое чудище, которое вот-вот появится. Последнее время Карни казалось, будто он куда-то проталкивается. Стоит отойти в сторону от знакомых улиц — и уже иные законы, иная — кривая — логика. Карни вспомнил детские книжки о том, как игрушки просыпаются, когда уснули их хозяева, и живут настоящей жизнью, и подумал: интересно, какие немые и неожиданные представления разыгрываются на этих просторных вывесках и рекламных щитах, когда никто не видит.

Он спустился в метро, ускорил шаги, заслышав вой приближающегося поезда. Быть может, на поверхности в это время, как в детской книжке, большие черные буквы складываются в новые имена и слова, и десять тысяч мигающих огней начинают невиданный полуночный спектакль. Пишут философские высказывания. Общеизвестные истины. Просьбы понять и помочь. Быть может, среди них есть послание, предназначенное только ему и никому больше: идеальная весть о ненависти, начертанная на самом городе.

4

Мама Мэри любила выпечку. Пирожные, печенье, разнообразные пироги, напоминавшие ей о юности в Алабаме. Мэри ее баловала. С тех самых пор, как она стала секретаршей Карни, их мебельный магазин обеспечивал выпечкой Карни, Рыжего, довольных покупателей, мошенников и заглядывавшего к ним время от времени белого полицейского. Едва ли не каждое утро Мэри ставила на стеклянный столик возле двери своего кабинета стеклянное блюдо с испеченными накануне угощениями, и к обеду от них оставались лишь крошки. Лучше всего ей удавался воздушный апельсинно-лимонный бисквит.

Детектив Мансон его обожал. И когда в то августовское утро Карни пришел в магазин, чтобы встретиться с ним, коп уже был тут как тут и пытался выудить у Мэри рецепт. Метод допроса, к которому он прибег сегодня, был одним из самых мягких в его арсенале, и из всех расследований детектива это, несомненно, было самым приятным. Но Мэри не раскололась. «Главное — внимательно следить за тем, что делаешь», — с натянутой улыбкой ответила она копу. Карни явился вовремя, коп раньше. Непонятно, то ли показывал, кто здесь главный, то ли просто проголодался.

Запас угощений был не единственным улучшением в магазине за последние месяцы. От счета, который «Сэйбл» выкатила за ремонт, хотелось рыдать, но потрудилась компания на славу: не осталось ни единого признака того, что некогда магазин был вполовину меньше. Новейшая продукция «Арджент» и «Коллинз-Хэтэуэй», стулья из столового гарнитура с ножками как у газели, угловые журнальные столики были изящно расставлены на месте бывшего прилавка и столиков для посетителей. Плиты, печи, всевозможное оборудование продали старьевщику; новый светло-голубой цвет стен изысканно дополнял палитру этого сезона — сплошь пастельные оттенки. Водя покупателей по торговому залу, Карни теперь говорил: «Если вы чего-то здесь не найдете, значит, оно вам не нужно», и реакция — легкая улыбка, продолжительная прогулка по магазину — надоумила его вставить эту фразу в свою рекламу в газете. В глубине магазина он выделил место для Мэри и постоянно множащихся шкафчиков с документами. Учитывая, как Мэри любила печь, Карни взял ее на работу, можно сказать, в память об исчезнувшей булочной.

Кабинет его остался на старом месте, добавилась только дверь на Морнингсайд-авеню, боковой вход для особых клиентов.

Воры знали, что приходить нужно вечером и только по предварительной договоренности, а если им случалось зайти, когда магазин работал, Карни их выпроваживал: ищите другого барыгу. Если у Мэри и Рыжего возникали вопросы о сомнительных посетителях Карни, они держали их при себе. Рыжий активно готовился к свадьбе, откладывал деньги для себя и невесты. Эта девушка, Беатрис, была благонравная, тихая, крошечная, как колибри, и выросла в Джорджии, через два города от Рыжего. Познакомились они в прошлом году в церковном хоре в очереди за пуншем. В родном городе они любили бывать в одних и тех же местах, да и в Нью-Йорке спелись. Беатрис смеялась дурацким провинциальным шуткам Рыжего, а он звал ее «моя лапочка», как в каком-то фильме. И когда Карни попросил его поработать побольше, Рыжий не стал отказываться.

Мэри же, смекнул Карни, слишком благодарна за то, что ее взяли на работу, и слишком устает, чтобы любопытничать. Она жила с матерью и младшей сестрой в Бруклине на Ностранд-авеню. Одна была хромая, вторая слаба здоровьем,