Однажды в Гарлеме - Колсон Уайтхед

Сирена умолкла, и гигантский механизм города, вздрогнув, вновь с пыхтением заработал. Карни продолжил путь на встречу с Харви Московицем, а возвращаясь домой, увидел в вагоне метро киноактера Эрнеста Боргнайна, тот один за другим сжевал два хот-дога.

Карни сегодня не в первый раз побывал у Московица, но полуночная Таймс-сквер совсем другое создание, сияющий и дурманящий восточный базар. Белые лампы накаливания рябили яркие вывески, тонкие неоновые трубки резвились и гарцевали — розовый бокал мартини, галопирующая лошадь — среди гула гудков, свистков и рева джазовых труб, доносящегося из дансингов. На другой стороне улицы закончился последний киносеанс, «Изюминка на солнце» (Карни обещал сводить Элизабет, но пока что не получилось), рядом показывали «Пушки острова Наварон» (раньше Рэй и Фредди обязательно сходили бы на премьеру, но теперь уже нет), и зрители высыпали на блестящий, политый из шлангов бетон. Одни потекли в метро, для других вечер только начинался, они сворачивали в переулки, к салунам и клубам без вывесок, для своих, куда не пускали без стука. В верхнем конце Сорок седьмой улицы снова показывали большую поломанную рекламу «Таймекс»: механическая рука с часами космической эры на запястье рубила воздух, динамичные часы для активных людей. Великий белый путь, Бродвей, несомненно, кишел активными людьми, знатоками театра, профессиональными игроками, пьяницами, головорезами — и мошенниками, мошенниками всех мастей, стремящимися сорвать очередной крупный куш.

Полночь, пора вставать. Карни вновь перешел на дорвей — хотя минуло столько лет — и бодрствовал вместе с мошенниками. Впервые это слово он услыхал на лекциях по бухучету в обшарпанной аудитории на цокольном этаже факультета экономики. Уважаемым преподавателям в таких местах занятия не назначали, и Карни это понимал, но профессор Симонов привык к унижениям в своей прежней жизни в одной восточноевропейской стране, какой именно — не уточнялось. Время от времени он рассказывал о той поре: слежка, черный юмор в очередях за хлебом, жена, прикованная к постели. Служба государственной безопасности называлась не то «Мюнц», не то «Минц», Карни толком не помнил. Всякий раз, как лекцию прерывало бульканье в батареях, Симонов останавливал занятие, пока трубы не умолкали под его убийственным взглядом. Поговаривали, что он всем и всегда ставит только «отлично», словно чтобы в этом изменчивом миропорядке было хоть какое-то постоянство.

Как-то раз в октябре, растолковывая, как важно неусыпно следить за счетами, Симонов посоветовал выбрать для бухучета определенное время и ежедневно его придерживаться. «Неважно, когда именно вы будете этим заниматься, лишь бы занимались». Его отец, в прежней стране (Румынии? Венгрии?) торговавший мануфактурой, предпочитал разбирать счета в дорвей, то есть полуночный отдых. «Сейчас мы об этом забыли, но до изобретения лампочки люди, как правило, спали в два этапа, — пояснил Симонов. — Первый начинался сразу после заката, когда труд дневной завершен — что проку бодрствовать, если света не видно? А в полночь они просыпались на несколько часов до второй фазы сна, продолжавшейся до утра. Таков был естественный ритм организма, пока Томас Эдисон не дал нам возможность самим выбирать свой график».

Англичане называли эту пору бодрствования «стражей», добавил профессор Симонов, а во Франции ее окрестили «дорвей». Люди делали свои дела, какими бы те ни были, — читали, молились, любовничали, печатали книги, проводили поздний досуг. И это был отдых от обычной жизни с ее потребностями, час личных затей, выкроенный в глухое время простоя.

Профессор Симонов вернулся к лекции и к своему уникальному произношению словосочетания «дебиторская задолженность». Карни заинтересовался этапами ночи. Он не стеснялся спрашивать на занятиях, но только не у Симонова, уж очень внушительный вид был у старика. Поход в библиотеку ничего не дал, но, к счастью, другой библиотекарь ненароком услышал, как Карни донимает справочный стол, и предположил, что французское слово писалось вот как: dorveille, от dormir, «спать», и veiller, «бодрствовать». Профессор Симонов не обманул, в старину организм действительно отсчитывал время иначе. Об этом писали в хрониках средневековые ученые, упоминали Диккенс, Гомер и Сервантес. Карни не читал ни Сервантеса, ни Гомера, но с большой теплотой припомнил «Большие надежды» (скромное начало) и «Рождественскую песнь» (унылые призраки). О дорвее похвально отзывался в дневниках Бенджамин Франклин: он в эту пору бодрствования слонялся по дому голым и набрасывал проекты изобретений.

Но если не принимать в расчет ученых мужей, Карни сразу смекнул, что это часы преступлений: дорвей — рай для мошенников, порядочные люди спят, за дело берутся жулики. Арена для краж и грабежей, угонов и взломов, когда аферисты готовят приманку, а растратчики подделывают счета. Промежуточные вещи: ночь и день, отдых и долг, дрянь и открытые души. Бери-ка фомку, тебе ли не знать, что темные делишки обстряпывают в промежутках. В уме Карни продолжал писать это слово неправильно, поскольку был предан своим ошибкам.

В школе Карни был предоставлен сам себе, и его ничего не связывало, кроме собственного честолюбия. Решив последовать первобытному зову крови, он с легкостью переключился на двухэтапный сон. Забытое искусство дорвея. Оно признало Карни, а Карни его. Темная пора служила ему холстом для учебы и хаотичного саморазвития. На улице шебуршали бродячие коты и помойные крысы, в квартире над ним сутенер убалтывал новенькую проститутку, а Карни корпел над пробными деловыми планами, рекламой несуществующих товаров, яростно подчеркивал строки в учебнике экономики. Никаких тебе вечеринок, которые устраивают, чтобы наскрести деньги на оплату квартиры, никаких девиц допоздна — Карни взламывал свое будущее. И за девять месяцев значительно преуспел: сплошь высшие баллы. Каждое утро он просыпался отдохнувшим и полным сил — до тех пор, пока утренняя смена в «Блумстайне» не положила конец этим ночным развлечениям и дорвей не превратился в воспоминание о минувших днях вдохновенного одиночества, до Элизабет, до магазина, до детей.

Но три недели назад, вернувшись с работы, он отключился и спал беспробудно до часу ночи. Проснулся бодрым, готовым действовать. Его антенна ловила былые сигналы, проносящиеся над крышами. Проснулась Элизабет, спросила, не стряслось ли чего. И да, и нет. Он ушел в гостиную, и следующей ночью тоже. Проснувшись, нервозно мерил ее шагами, пока наконец не сообразил, почему вернулся к дорвею. Банкир, оскорбление. В комнатенке в конце коридора Карни устроил себе кабинет для второго своего дела: мести. Компанию ему составлял лишь грохочущий поезд надземки. К былому режиму его потянуло не без цели. И если прежде Карни изучал вековые финансовые теории, ныне просматривал записи по Уилфреду Дьюку и плел интригу.

* * *

Магазин Харви Московица располагался в Бриллиантовом квартале Манхэттена,