Однажды в Гарлеме - Колсон Уайтхед

на Сорок седьмой между Пятой и Шестой, на втором этаже. Ночью тут было пустынно, но в кабинете ювелира горел свет. В Гарлеме в такой час на улице только и ждешь, что на тебя нападет наркоман и раскроит тебе голову, но центр эта эпидемия еще не изменила. Не то чтобы в этих краях не водились те, у кого на уме недоброе. А именно Карни: он позвонил в дверь. Карни давно не заглядывал к ювелиру, забросил дела с тех пор, как занялся Дьюком. В магазине управлялся Рыжий, но есть задачи, выполнить которые может только Карни.

Один из племянников Московица спустился открыть дверь и, едва они поднялись на второй этаж, юркнул в заднюю комнату. Большинство заведений Бриллиантового квартала осовременило интерьеры — стекло, блестящая сталь, — но магазин Московица хранил традиции: темное дерево, стеклянные зеленые абажуры. Под ногами скрипучие половицы, а не белый ковролин. В рабочее время магазин Московица был ярко освещен, ряды ювелирных изделий на бархатных ложах блестели в свете искусно расположенных ламп, шумно как на стадионе — вопли, крики, — племянники Московица непрерывно ругались и задирали друг друга, не смущаясь присутствием покупателей. Перебранка была уловкой; если Московиц ловил твой взгляд и ты в ответ улыбался устало выходкам его родственников, то превращался в постоянного клиента и члена семьи.

Днем магазин был цирком, поздно вечером, когда и начиналась настоящая работа, — серьезным и спокойным. Время, правила мира добропорядочных граждан, цифры на его часах — все становилось ровно наоборот. Характер и дух этой поры, то, чем ты заполнял ее, значило больше, чем показания циферблата.

Кабинет Московица смотрел на улицу, отделенный стенами матового стекла, пропускавшими дневной свет в торговый зал. Учитывая объем подпольного товара, проходившего через руки Московица, и тот факт, что в доме напротив на втором этаже находилось турбюро, открывать и закрывать жалюзи приходилось по нескольку раз на дню. Всякий раз, как приходил Карни, Московиц поднимался из-за стола и автоматически выполнял этот ритуал, даже поздно вечером, когда здание напротив смахивало на дрейфующий, покинутый всеми корабль.

— Я тут приготовил для вас, — сказал Московиц.

Изделие на его столе было завернуто в белый платок с монограммой.

Их уроки закончились, но время от времени ювелир подзадоривал и проверял Карни. Тот взял лупу и развернул платок. Красивый браслет. Кроваво-красные рубины вперемежку с бриллиантами, платиновая оправа, канальная закрепка. Карни сосчитал: пятнадцать овальных звеньев. Может, 1940-е? В ладони легкий, но не слишком миниатюрный — будет шикарно выглядеть на запястье и светской львицы, и работающей женщины, которой такую вещицу в жизни не заиметь.

Вещица изящная, по сравнению с ней то, что приносит Карни, — жалкие побрякушки. Он расценил этот пример не как пренебрежение, а как возможность оценить мастерство.

— Американский, — предположил Карни. — Рэймонд Ярд? Судя по дизайну, эпоха ар-деко.

Московиц был поклонником Ярда и показывал Карни журнальную статью о его работах для Вулворта и Рокфеллера.

— Не торопитесь, — как обычно, сказал Московиц. — Эти камни создавались миллион лет, и вам спешить ни к чему.

Карни, прищурясь, разглядывал браслет и наконец высказал предположение.

— Примерно. Почти угадали, — ответил Московиц. — Теперь рынок платины, может, больше.

Московицу было под шестьдесят; тощий, с острыми чертами лица, похожего на лисью морду. Волосы поседели, но усы — пусть уже и не модные — были черными и блестящими: он добросовестно их красил и расчесывал. Странный он был тип: дружелюбный, но скрытный, и ясно, что эта доброжелательность давалась ему усилием воли.

На шкафу с документами у ювелира стояла банка со сваренными вкрутую яйцами в уксусе, и сейчас он медным кронциркулем выудил оттуда яйцо. Карни всегда отказывался от угощения — оно напоминало ему о питейных заведениях, куда приводил его отец, — и сейчас Московиц не стал ему предлагать.

Московиц откусил от яйца, облизал передние зубы.

— Я купил новый вентилятор, — сказал он. — Такая жара.

— На Таймс-сквер все обливаются потом.

— Еще бы. Что у вас? — спросил Московиц.

Дело Дьюка задержало Карни в Гарлеме, и на этот раз его портфель оказался тяжелее обычного. После ограбления отеля «Тереза» Чинк не только послал к нему своих громил взять дань за работу на его территории, но и начал отправлять к Карни воров. За долю. Со временем то, что подбрасывал ему Чинк, переросло в постоянный бизнес, причем прибыльный. Половиной принесенного сегодня Карни был обязан этому гангстеру. Браслеты, недурственные ожерелья, мужские наручные часы и кольца, их притащил Луи Черепаха, должно быть, обул какого-нибудь промышленного магната. Или ограбил кого-то, кто это сделал. Менее ценные вещи Карни намеревался занести завтра одному джентльмену из Хантс-Пойнта.

Московиц закурил сигарету и приступил к оценке. Болтать он не любил — еще одна причина, по которой Карни не скучал по Буксбауму. Карни не нравились преступники, которые хвалятся своей смекалкой, смеются над глупостью своих жертв и одержимы подозрительностью, проистекающей не из осторожности, а из раздутого чувства собственной важности. «Язык долог, ум короток», — говаривал отец. Прежде Карни не разбирался в ювелирном ремесле, и Буксбаум его обирал. И когда Буксбаум рассказывал ему, как надул того или иного коллегу, Карни понимал, что и о нем Буксбаум травит такие же байки другим сомнительным типам.

Дело было вот еще в чем: слишком уж много сомнительных типов отиралось вокруг «Лучшего золота и ювелирных изделий» — небритые белые мужики, пахнущие джином, с фляжкой в кармане; когда Карни входил, они сразу смолкали. Магазин, особенно ювелирный, создан для того, чтобы глазеть. Те, кто пристально смотрит в пустоту, вызывают подозрения. Отводят глаза, то и дело поглядывают на улицу, точно проверяя, не догонит ли их вот-вот какая-нибудь ошибка. Да притворись ты, в конце концов. Сплошь ничтожества, сплошь ничтожные сделки и болтливые языки.

Но Карни от Буксбаума некуда было деться, и ювелир это понимал. Ювелиров на Кэнал-стрит становилось все меньше — одни разорялись, другие переходили на Сорок седьмую, и, когда к Буксбауму явилась полиция, Карни счел это частью естественного процесса: так уж устроен город. Ювелир угодил за решетку, и Карни остался не у дел. Он связался с Буксбаумом через его адвоката. Ему передали имя: Московиц.

Две вещи удивляли Карни: насколько сильно Буксбаум его обирал и то, что Московиц не желал этого делать. Наверное, такая простая пожива ниже достоинства коммерсанта с Сорок седьмой. Когда Карни в первый раз принес камешки — произнес фамилию Буксбаум и ювелир закрыл жалюзи, — Московиц спросил его, сколько дал бы Буксбаум. Карни назвал цифру.

— То есть вы понятия не имеете, сколько все это стоит? — уточнил Московиц.

Тон этого белого разозлил Карни, но вскоре он понял, что это прямолинейность, а вовсе не снисходительность.

— Буксбаум