Эдди Флинн - Стив Кавана

Пастор знал, что отец Корна тоже передал свои таланты сыну. Корн-старший был легендой на Уолл-стрит – не из-за своего огромного состояния, а из-за того, что был готов сотворить со своими врагами. Для человека, который был настолько богат, деньги абсолютно ничего не значили. А вот власть означала все. И это стремление к власти перешло к сыну, вместе с желанием и возможностями использовать ее.

Он вспомнил одну из их встреч, состоявшуюся в доме Корна в Бакстауне несколько лет назад, когда они потягивали лимонад на заднем крыльце его дома и смотрели на стаю скворцов, мельтешащих в тускнеющем вечернем свете, словно черные узоры Роршаха на фоне фиолетового неба.

– Почему вы их всех убиваете? – спросил тогда Пастор.

– Этого требует закон, – без колебаний ответил Корн.

Пастор рассмеялся, но в его смехе не было веселья.

– Мы оба знаем, что все это чепуха. Вы можете пудрить мозг Ломаксу и всем остальным, но меня вам не одурачить. Плевать вам на правосудие.

– Пожалуй, что да. Невиновных людей не бывает. Практически не бывает. Главное – это порядок.

– Да при чем здесь порядок? Я знаю, что вы казнили невиновных людей. Так что хватит прикидываться. Скажите мне, почему вы это делаете.

Корн отставил свой лимонад и уставился на птиц.

– Знаете, никто не понимает, почему скворцы летают так слаженно… Может, это как-то связано с защитой от хищников, или им так проще ловить насекомых – все это веские причины, по которым они могут собираться вместе. Но никто не знает, как именно они поворачивают настолько одновременно, настолько синхронно, словно единая масса, как будто телепатически связаны между собой.

– Вы хотите сказать, что не знаете, почему это делаете?

– Все, что я знаю, – это что когда смотрю на этих птиц, они кажутся мне счастливыми и довольными жизнью. Имеет ли значение, по какой конкретной причине что-то может доставлять удовольствие?

– Полагаю, что нет. Так вот почему вы это делаете… Потому что это доставляет вам удовольствие?

Корн встал – высокий, как каланча, в тени раннего вечера.

– Это не просто доставляет удовольствие. Это слишком дешевое объяснение. Наблюдать, как умирает человек, зная, что это ты отправил его туда и организовал его смерть, – это не передать никакими словами. Это нечто большее, чем просто удовольствие. Это заставляет меня чувствовать, что я горю жизнью и силой.

– Мне знакомо это чувство, – сказал Пастор.

– Ваша маленькая группа может доставить вам массу неприятностей. ФБР следит за правыми экстремистами. И это станет их приоритетом, как только они разберутся с угрозой со стороны иностранных террористов, – предостерег Корн.

– Никто не знает, что я в этом замешан. Во всяком случае, никто из тех, кому бы я не стал доверять. Я знаю, что вы не разделяете наши взгляды, но наши цели полностью совпадают.

– Сеять страх, – сказал Корн.

– Белый округ, в котором большинство населения боится небольшой чернокожей общины, – это оружие, которое можно и нужно использовать. Люди, охваченные страхом, готовы почти на все, и они будут слушать тех, кто способен их спасти. Всегда легче добиться смертного приговора, когда присяжные боятся обвиняемого.

Корн кивнул и сказал:

– Мне бы пригодился такой человек, как вы. Ломакс не будет оставаться здесь вечно, и есть определенные задачи, которые он либо не пожелает, либо не способен выполнять. Я знаю, что у вас хватит смелости сделать все, что потребуется.

Пастор поднял свой стакан в тосте.

– За нашу взаимную выгоду!

Так и был заключен альянс. Именно этот разговор в итоге и привел к нынешнему телефонному звонку. И предупреждению. Это было в их общих интересах, чтобы Энди Дюбуа был признан виновным на суде. Нельзя было допустить, чтобы что-либо помешало этому процессу.

Для Пастора до расплаты оставалось всего несколько дней.

Провернув мотор стартером, он отъехал от дома Фрэнсиса Эдвардса, резко набирая скорость, и вскоре оказался на Мейн-стрит. В конторе Коди Уоррена все еще горел свет. Пастор сидел в машине, наблюдая за домом и ожидая, когда Бетти Магуайр отправится домой.

Долго ждать не пришлось.

Он проследил, как она запирает входную дверь и садится в припаркованный перед домом десятилетний «Вольво». Заработал мотор, вспыхнули фары, и машина тронулась с места. Пастор последовал за ней на некотором расстоянии. Бетти жила одна, сразу за городской чертой. Пастор дождался, пока она не выедет на пустынный участок двухполосного шоссе, заросший по обеим сторонам ивами, с крон которых мягким пологом свисали плети испанского мха. Включил сирену и красные и синие мигалки, установленные на приборной панели его внедорожника.

Бетти съехала на обочину, и Пастор остановился позади нее. Он не спешил выходить из машины. Дал ей подождать. Позволил накопиться тревоге. Бетти не доверяла правоохранительным органам. И на то у нее имелись веские причины.

Вытащив из бардачка фонарик, он подошел к «Вольво» Бетти со стороны водителя. Немного постоял возле задней дверцы. По привычке. При остановке нарушителя полицейскому полагается остановиться там, не высовываясь в пределы водительского окна – так меньше шансов стать мишенью, да и угол для стрельбы более выгодный, если водитель вдруг выхватит пистолет.

Пастор постучал в водительское стекло, за которым белело лицо Бетти. Стиснул зубы и сжал челюсти в предвкушении, когда стекло опустилось. Наклонился вперед и посветил фонариком ей в лицо.

– В чем проблема? Я не превышала скорость, а вы…

Слова застряли у Бетти в горле, когда тяжелый «Мэглайт» врезался ей в висок.

Глава 17

Эдди

Кейт и Блок заняли в «Лисичке» комнату побольше. Мы с Гарри устроились на двуспальной кровати в соседней комнате и спали валетом, хотя спал в основном Гарри. Он вообще мог спать где угодно.

Где-то через час я не выдержал, встал и опять принялся перечитывать материалы дела. Когда я берусь за какое-то дело, то должен знать все улики и показания, как собственную руку. Они должны отпечататься у меня в голове, иначе я не смогу оформить их, правильно сформулировать, использовать их или понять, когда во время дачи показаний всплывет что-то, что не соответствует уже имеющимся доказательствам по делу. Все это еще не отпечаталось в моем мозгу, но я уже приближался к этому.

Я еще раз проглядел признание Энди.

Мои имя и фамилия Энди Дюбуа, и я делаю это признание по собственной воле, без каких-либо поощрительных стимулов или принуждения. Вечером четырнадцатого мая я работал в баре Хогга, расположенном на стоянке для грузовиков на Юнион-хайвей. Моя смена закончилась в двенадцать часов пополуночи,