Искатель, 2011 №6 - Александр Васильевич Холин

Произошло то, что и должно было. Я проснулась. Я разочарована путешествием. Я разочарована собой. Мне кажется, что следующий сон принесет больше вопросов, чем я смогу понять, и тогда случится то, о чем меня предупреждал мистер Данн, а я этого не хочу».

* * *

Очень реалистический сон. Слишком много деталей. Однако... Бока Сфинкса не могли быть расписаны туристами, никто этого не допустил бы. Бараков на фоне пирамид Кэрри тоже не помнила. И еще. Сравнения пирамид с сооружениями в Париже, Нью-Йорке и Эр-Рияде. С Нью-Йорком понятно — сестра Изабель могла видеть изображения Эмпайр Стейт Бил-динга. Париж — Эйфелева башня. Но Эр-Рияд? В тридцатые-сороковые годы это был провинциальный арабский город, где не было высоких зданий, нефтяной бум наступил позже.

Что-то было еще в этих записях... Кэрри не обратила внимания, а теперь воспоминание царапнуло, и она принялась перечитывать.

Господи, конечно! На предыдущей странице. О спокойной жизни в монастыре. Единственная дата, которую сестра Изабель указала и которая прошла мимо сознания Кэрри — 27 октября 1951 года. Монахиня покинула этот мир в августе 1949 вскоре после смерти Джона Данна.

И еще. Мирей Матье. Насколько помнила Кэрри, французская актриса родилась в конце сороковых, сестра Изабель не могла видеть фильмов с ее участием, тем более — в Париже, где никогда не была.

Записи в тетради были сделаны, скорее всего, в тридцатых годах. Без дат установить время трудно, но тетрадь была изготовлена в начале тридцатых, судя по чернильному штампу на внутренней странице обложки. И писала сестра Изабель обычными перьями, какими писали тогда, — в конце сороковых мало кто уже пользовался старыми ручками и чернильницами.

Может, прав был Дэниел? Сестра Изабель открывала тетрадь наугад, находила чистую страницу и писала, будучи в сомнамбулическом состоянии после интересного сна и еще не вполне осознавая себя в реальности. И снилось ей будущее? Чье?

Или игра сонной фантазии?

Вряд ли. Почерк был четким, слова пригнаны друг к другу. А что, если, прекрасно осознавая, что делает, сестра Изабель намеренно выбирала именно те страницы в тетради, где сама и хотела видеть нужную запись?

Сколько времени Кэрри просидела над тетрадью, не читая, не думая, даже к себе не прислушиваясь и будто впав в тот самый транс, во время которого сестра Изабель записывала сны, которые, возможно, были не снами?

Когда скрипнула дверь, Кэрри очнулась и захлопнула тетрадь. Дверь тихо приоткрывалась, в коридоре видна была тень. Может, не тень, а черное платье матери Катерины, входившей так медленно, будто все происходило не в реальности, а в замедленной записи. И слова, сказанные настоятельницей после того, как она наконец вдвинула себя в комнату, как тяжелый шкаф, потратив немало физических усилий, слова эти, вроде бы понятные, прозвучали тихо и невнятно. Похоже, не сказаны были, а только подуманы:

— Дорогая мисс Уинстон, не хотите ли чаю? Я скажу, чтобы принесли по чашечке для нас обеих.

Мир вернулся в нормальное состояние, из-за двери послышались звонкие голоса, где-то гудел мотор трактора, тихонько дребезжали стекла в окне, резонируя с рокотом пролетавшего самолета.

— Спасибо, — сказала Кэрри. — Пожалуй...

Она действительно выпила бы чаю. С молоком. Кэрри терпеть не могла чай с молоком. Почему ей сейчас захотелось?..

Видимо, мать Катерина отдала распоряжение, не дожидаясь согласия гостьи, — она не стала никого звать, прошла к столу и взобралась на свой стул, как царица на трон. Заметила ли, что дверца сейфа находится не совсем в том положении? Нет, наверно, не заметила.

— Прочитали? — спросила настоятельница.

Кэрри хотела сказать «да, но не все», и не смогла открыть рта. Ей показалось... Конечно, это очередной выверт памяти. Она помнила, что тетрадь сестры Изабель была темно-синего цвета с небольшим бурым пятнышком в одном из углов, от старости, похоже. Тетрадь, которую она сейчас положила на стол, была черной. Черной демонстративно, не такой, какой обычно бывают как бы черные тетради — скорее темно-серой, — но именно черной, как смоль, как бездна, в которую на мгновение погрузилось сознание Кэрри, но тут же вынырнуло, потому что на вопрос надо было отвечать.

— Кое-что успела, — выдавила Кэрри. Ей хотелось взять тетрадь в руки и осмотреть со всех сторон. Память — штука, конечно, ненадежная, но могла ли она так ошибиться? Наверно, могла. Видимо, цвет тетради в сознании сложился из каких-то прежних впечатлений. В детстве у нее действительно была темно-синяя тетрадь, куда Кэрри записывала полюбившиеся стихи.

— Мисс Уинстон, обратили ли вы... — начала настоятельница и не закончила фразу. Дверь широко раскрылась, на этот раз с резким звуком, призванным привлечь внимание, и незнакомая монахиня лет сорока, типичная английская монахиня в представлении Кэрри, насупленная и всем видом показывающая, что готова к подвигам во имя Господа нашего Иисуса, внесла на вытянутых руках поднос с чашками, сахарницей, молочником и — на отдельном блюдечке — серебряными ложечками, будто музейными экспонатами, поданными не для того, чтобы размешивать сахар, а чтобы разглядывать выгравированные на них старинные вензели.

— Спасибо, сестра, — поблагодарила мать Катерина, а Кэрри кивнула, когда перед ней поставили чашку с ароматным чаем, ложечку положили рядом с блюдцем, а из молочника налили ровно столько, чтобы чай приобрел цвет, о котором в лондонских салонах говорят: топленый.

Забрав поднос, монахиня вышла, с хлопком закрыв за собой дверь.

Мать Катерина тихо вздохнула и повторила:

— Обратили ли вы внимание, мисс Уинстон, на то, что некоторые записи сделаны, как бы это сказать, в неправильной последовательности?

Чай был удивительно вкусный, один из сортов «Гринфилда», который Кэрри очень любила, и она ответила не сразу — не потому что хотела подумать, а потому, что не могла остановиться, пока не допила до донышка. Медленно, маленькими глоточками. Мать Катерина терпеливо ждала, прихлебывая из своей чашки.

— Обратила, — ответила наконец Кэрри. — И Дэниел... мистер Данн вчера тоже обратил на это внимание. Я не успела прочитать все...

— Естественно, — отозвалась мать Катерина. — Видите ли, мисс Уинстон, никто еще не сумел прочитать все, что там написано.

Кэрри подняла удивленный взгляд и встретилась с рассеянным взглядом настоятельницы — мать Катерина смотрела так, будто хотела разглядеть что-то, рассредоточенное в воздухе комнаты, что-то такое, что можно увидеть или только боковым зрением, или вообще не глазами.

— Вы упомянули мистера Данна, — мать Катерина сцепила на груди руки. — Я что-то забыла? Разве он читал записи сестры Изабель?

— Странно, — сказала Кэрри, решив раз и навсегда