Искатель, 2011 №6 - Александр Васильевич Холин

— Думаю, да, — пробормотала Кэрри. — Прошу прощения, я довольно далека от религии.

Мать Катерина посмотрела на нее осуждающе. «Это видно, — говорил ее взгляд. — Современная молодежь, что с вас взять...»

— Вам удобно в кресле? — спросила настоятельница, не желая продолжать разговор об отличиях англиканской церкви от традиционного протестантизма.

— Спасибо, — кивнула Кэрри.

— Что ж, читайте.

Уходя, мать Катерина обернулась и внимательно оглядела комнату, будто запоминая расположение каждого предмета, — давала понять Кэрри, что ничего здесь не следует трогать и тем более не пытаться открыть сейф, который, хотя и остался не запертым, но представлял собой крепость-ловушку, куда хочется попасть, но где ожидают неприятные неожиданности.

Настоятельница вышла и тихо закрыла за собой дверь.

Кэрри положила тетрадь на колени, погладила обложку. Показалось... Только показалось, конечно, но ощущение было таким, будто вчера мать Катерина давала Дэниелу читать другую тетрадь.

* * *

«Я знаю, что ночью случится пожар. Я не знаю, откуда я это знаю. Я знаю, что умру в огне. Я не знаю, почему так в этом уверена. Мне не страшно. Чувствую душевный подъем и молюсь, чтобы Творец ниспослал мне силы.

Звонят к вечерне, и я знаю, что это последняя.

Перечитала написанное. Завтра, когда меня не будет, напишу о другом сне. Я вижу его, но пока не воспринимаю сознанием, обычное дело...»

Твердый почерк. Ясное изложение мысли. Если это называется «утрата связи с реальностью»...

Мать Катерина читала эти слова? Если да (а как иначе?), то почему ничего не сказала? И почему эту запись не запомнил Дэниел? То, что он вчера пересказал о «пророчестве смерти», было написано другими словами. Невнятный текст, как катрены Нострадамуса.

Кэрри перевернула страницу.

«Опять приходил мистер Данн. Долго беседовали. Он, как обычно, расспрашивал меня о снах. Я не сплю, когда вижу то, что мистер Данн называет снами. У меня нет других слов. Есть, но я сама их не понимаю. Очень неприятное ощущение: слышу слово, но не могу записать, потому что слово, воспринимаемое на слух, состоит из букв, которые невозможно написать на бумаге. Не могу объяснить, почему это так.

Мистер Данн недоволен. У него странное отношение к тому, что видит человек во сне. Мне кажется, он все усложняет. Думает, что, если сон записать в точности, как он приснился, такой сон сбудется непременно. А если чего-то не запомнила, то сон сбудется наполовину или не сбудется совсем. Я ему говорила, что вещие сны доступны лишь избранным. Нужно быть праведником, а я не праведница, и мать моя праведницей не была, потому и сны ее не сбылись ни разу, но мистер Данн с этим не согласен. Он показал мне старую свою запись, я узнала мамин почерк, и мне стало так плохо, что я расплакалась. Мистер Данн сказал, что тот мамин сон сбылся, и позволил мне прочитать написанное.

Но это был не мамин сон, а мой, я его хорошо запомнила. Никогда не говорила о нем мистеру Данну. Непонятно, как он узнал и почему почерк мамин.

Я спросила у мистера Данна, и он сказал, что если сон мой, то это очень важно, важнее многих других снов, потому что, как он выразился, это означает, что существует наслоение. Может, он употребил другое слово.

Сказал, что приедет завтра или послезавтра, как получится. Я попросила оставить листок с маминым почерком, но мистер Данн сказал, что не хочет, как он выразился, нарушать чистоту эксперимента, хотя и не объяснил, что это такое и о каком эксперименте речь».

* * *

«Перечитала написанное». Кэрри тоже, как когда-то сестра Изабель, перечитала написанное. Округлый женский почерк, широкие буквы с небольшим наклоном вправо, никаких помарок или исправлений. Написано будто под диктовку. Кэрри знала такие моменты, представила, как сестра Изабель сидит за столом в келье, макает ручку в чернила и пишет, глядя не на бумагу, а перед собой, будто видит текст на белом экране или слышит произносимые кем-то слова. Она даже узнает голос — это ее собственный голос, медленно и тщательно выговаривающий фразу за фразой.

Работая над диссертацией по истории физических воззрений Нильса Бора, Кэрри, бывало, записывала мысли, которые в тот момент не казались ей своими. Текст появлялся перед ее глазами, будто на сером экране серыми же буквами. Как можно различить серое на сером, она не понимала и не старалась понять — просто видела и записывала. Перечитывая, начинала свыкаться с записанной мыслью и потом находила подтверждения в литературе. Сначала это казалось ей странным, но позже Кэрри прочитала рассуждения Дайсона, Гейзенберга и Эйнштейна о физическом интуитивизме и поняла, что догадка, озарение — такой же инструмент в научном познании, как эксперимент, наблюдение, анализ данных.

Может, с сестрой Изабель происходило что-то похожее? Интуитивные прозрения? Инсайт?

Мысль о пожаре была озарением? Возможно. Но почему Дэниел вчера не упомянул об этой записи? Почему запомнил невнятный сон с огненной невестой и обменом платьями и не запомнил этот — определенный и ясный?

Может, он все-таки читал другую тетрадь?

* * *

«Этот человек мне неприятен. Он хороший, я знаю, мне все говорили, что хороший — умный, образованный, богатый. Правда, богатый в мамином понимании — в приличном обществе (что такое приличное общество, хотела бы я знать?) его сочли бы выскочкой. Питер богат, потому что работает в Сити, получает восемь фунтов в неделю, имеет свою (не съемную!) квартиру в районе Олбани, и даже авто у него было, правда, в прошлом году пришлось машину продать, потому что при всем его богатстве содержать «Роллс-ройс» слишком накладно.

Все равно он мне неприятен. Я не могу объяснить. То есть могу, но все равно это без толку, потому что объяснения выйдут мне боком. Только сама себе — на этих страницах, которые никто не прочтет, — я могу признаться, почему мне неприятен мистер Питер Хаттергроув. Из-за него я осталась в конце концов с ребенком на руках и без всякого содержания. Кэт было три года, когда Питер нас бросил. Не изменял, не сбежал с какой-нибудь дурой-вертихвосткой. С женщинами у него не было ничего, я знала. Просто ему с нами стало жить не с руки. И накладно, и сложно, а он всегда хотел простоты. То, что Питер жмот (или, как он говорил, бережлив), мне стало ясно на второй день после нашей помолвки, когда в кафе на Чейн-стрит жених отказался купить мне вторую порцию яблочного пирога. «У тебя прекрасная фигура,