Искатель, 2012 №1 - Татьяна Косова

несчастья, которые пали на голову тех, кто осмелился посягнуть на тайну острова Селваженш-Гранди. Куда там проклятию Тутанхамона! Там горести и болезни поразили тех, кто нашел гробницу и вошел в нее. А в случае с кладом Уильяма Кидда, зло выкашивало всех еще на подступах к сокровищу. Корабли тонули, люди травились консервами, кто-то попал под лавину, среди алчущих пиратского золота постоянно вспыхивали ссоры, часто доходило до поножовщины и стрельбы. И только одного «копателя» — Афонсо Коэльо с Мадейры — проклятие до поры обходило стороной. Но и тот в конце концов стал его жертвой — умер. Помню, я спросил Козлова, сколько лет было достопочтенному сеньору Коэльо, когда он вверил душу свою Господу. «Шестьдесят девять», — ответил Петя, посмотрев на меня осуждающе. «Пожил, значит», — сказал я.

Видя, что я пребываю в тисках сомнений, Козлов переключился на Полуярова, последнего прилежного слушателя. Еще до меня Петю с его «страшилками» последовательно отфутболили Джон, Мила и Чистый. А Федор внимал и как-то даже попенял Козлову, что не знал о проклятии раньше. Знал бы — не ввязался в такое опасное предприятие. «Это вряд ли, — помню, подумал тогда я. — В Москве ты над этой чепухой посмеялся бы и посоветовал другу Пете пить валерьянку».

Джон терпел это безобразие долго, но все же не выдержал и на правах шкипера приказал Козлову отставить разговорчики, смущающие незрелых членов экипажа. Петя на эту гневную филиппику ответствовал, что он так шутит. «И шуточки тоже отставить!» — рявкнул Дудникофф.

Что было делать Козлову? Пришлось помалкивать. Однако зубы дракона были брошены в пашню и вскоре дали ростки. В шторм Полуяров все время говорил о проклятии, и все наши попытки его образумить оказывались тщетными. Дошло до того, что владелец «Золушки» потребовал прекратить поход за сокровищем и идти в Касабланку. Тут даже Козлов бросился его увещевать, клятвенно заверяя, что нет никакого проклятия и никогда не было, это он развлекался. Уговорить Полуярова мы уговорили, но дальнейшие события показали, что в рассказах Козлова и впрямь что-то присутствует, что-то мистическое и зловещее. Бывает же: пальцем в небо — и в яблочко.

— Нет никакого проклятия, — напомнил я Федьке о признании Козлова. — Петька все выдумал.

— Это он сказал, что выдумал, — покачал головой Полуяров. — Чтобы назад не повернули. А проклятие есть!

— Мил, ну хоть ты ему скажи!

Шелестова, шедшая чуть позади нас, догнала Федора и положила ему руку на плечо:

— Не бойся. Скоро все кончится.

На моих щеках вспухли желваки. Успокоила, называется!

Федор хлюпнул носом и повторил:

— Скоро все кончится... Костя мертв, Джон мертв. Яхта на камнях. Выпить нечего.

На мой взгляд, предложенный ряд был неравноценным по степени драматичности слагаемых. Однако впечатление производил, и, прежде всего, своей незавершенностью. Потому что нам еще Козлова найти надо — и желательно живым, а затем самим из этой передряги в целости вывернуться.

— Так, — сказал я. — Здесь разделяемся и идем к горе.

— Зачем нам разделяться? — насторожился Полуяров.

— Чтобы быстрее Петюню нашего отыскать, — терпеливо объяснил я. — Дистанция двадцать метров.

И мы пошли к горе.

Мила шагала слева от меня, Полуяров — справа. Сначала мы именно что шагали, но скоро подъем стал круче, все чаще путь преграждали базальтовые глыбы и причудливые нагромождения камней. Дистанцию пришлось сократить до десяти метров, вернее, она как-то сама собой сократилась.

Нам потребовалось минут двадцать, чтобы добраться до скал, если и похожих на ворота, то весьма отдаленно, и расщелины.

Которая на самом деле расщелиной не была. Ущельем тем более. Наверняка у вулканологов есть для подобных образований специальный термин, мне же «расщелина» показалась похожей на овраг. А будь она поуже и не такой глубокой, это и вовсе была бы канава.

Еще двадцать минут ушло на то, чтобы пройти «овраг» от «устья» до «истоков». Ни Козлова, ни пещеры мы не обнаружили.

— Петя! — закричал я, сложив ладони рупором.

Нет ответа.

— Петя! Ау!

Тишина. Только море шумит вдалеке. Только чайки кричат в вышине. Пиит, блин.

— Что будем делать? — обратился я к моим спутникам.

Вид у Полуярова был совсем затравленный. От него мне совета не дождаться.

— Может, это не та расщелина? — сказала Шелестова.

— Может быть. Тогда поищем другие.

Вернувшись к «устью», мы повернули налево. Мы снова двигались, выдерживая дистанцию в двадцать метров. Впереди появилась очередная скалистая гряда, и я подумал, что за ней может быть еще один «овраг».

И тут я услышал крик:

— Не подходи! Не подходи ко мне!

Это кричал Козлов. И кричал он Шелестовой. Я кинулся к Миле.

Петя сидел на дне ямы — не рукотворной, как на берегу, а явно природного происхождения. Когда рядом с Шелестовой, застывшей на краю ямы, появился я, Козлов завопил снова:

— Нет здесь никакого золота! Нет! Нет!!! Не убивайте!

Вот еще новость.

— Никто не собирается тебя убивать, — заверил я Петьку, но мой голос лишь подстегнул его:

— Вы пришли за картой! Я знаю! Вот карта! Берите!

Козлов выхватил из-за пазухи вчетверо сложенный лист и кинул его в мою сторону. Лист затрепыхался в воздухе и упал обратно на дно ямы.

— Мы пришли за тобой, — со всей возможной теплотой сказал я. — И нужен нам ты, а не карта.

— Не убивайте! — снова заорал Козлов, превратно истолковавший мои слова.

— Да пошел ты, Петя! — вскипел я и сказал Миле: — Хрен с ним. Пусть валяется. Главное, что живой.

Шелестова повернулась и пошла к Федору, который оставался там, где застал его крик Козлова. По-моему, Полуяров даже присел от испуга.

Я последовал за Милой, но остановился, когда мне в спину ударились слова:

— Андрей! Это она убила! Я знаю! Я видел!

Видел он. Я не видел, но тоже знаю. Да, убила, ну, так было за что.

— Я не хотела его убивать, — сказала Мила.

Мы снова были на берегу. Сидели, пили, ели. Я, Федор и Шелестова. Козлов расположился в отдалении. Я отнес ему чипсы, бутылку воды и несколько «лепестков» плавленого сыра в вощеной бумаге. Петька с такой жадностью набросился на еду, что мне стало совестно за свое поведение. Грубовато я с ним все же. Но, честно скажу, любезничать не было ни сил, ни желания. Да и к тому же, из такого сумеречного состояния, в каком пребывал Козлов, надо выдергивать, как вырывают зуб, решительно и не миндальничая. Ну, я и расстарался.

Когда Петька швырнул нам вдогонку слова, превращающие Людмилу Шелестову, даму приличную во всех отношениях, в закоренелую преступницу Милку-Яхтсменку, я повернул назад. А Мила даже шага не замедлила...