Обезьяна – хранительница равновесия - Барбара Мертц

ним. Вырвавшись из своего мечтательного состояния, Рамзес отскочил назад, а затем успокоился, увидев, что это всего лишь цветок – ярко-оранжевый гибискус с бархатистыми лепестками. Затем он услышал тихий смех. Дверь дома, мимо которого он проходил, открылась. На пороге, прислонившись к косяку, стояла женщина. Он сразу узнал её: лицо было открыто, и на ней были только жилет и прозрачные шаровары. Такую одежду носили в уединении гарема, но ни одна уважающая себя женщина не появилась бы на людях без скрывающего лицо и фигуру одеяния.

Над ухом она приколола другой гибискус; яркий цвет оттенял тёмные волосы. Трудно было определить её возраст. У неё было телосложение молодой женщины, но в волосах проглядывали седые пряди, а пухлые губы были поджаты.

Рамзес наклонился и поднял цветок. Ему показалось невежливым поступить иначе, хотя он подозревал, что этот жест может иметь и другой смысл.

– Спасибо, Ситт. Желаю вам всего хорошего.

– Подношение, – тихо и проникновенно прошептала она. – Разве древние не подносили цветы королю?

– Увы, Ситт, я не король.

– Но вы носите королевское имя. Мне, ничтожной служанке, не пристало его произносить. Могу ли я называть вас «мой господин»?

Глаза у неё были не карие и не чёрные, а необычного оттенка — между зелёным и ореховым. Она обрамляла их малахитовой пудрой.

Рамзес, скорее, наслаждался подшучиванием – по крайней мере, смотрел на происходящее с другой точки зрения – но Нефрет и Давид остановились, поджидая его, и он был вполне уверен, что Нефрет не станет долго ждать. Он поклонился женщине и начал поворачиваться.

– Ты очень похож на своего отца.

Она заговорила по-английски. Этот факт, а также её поразительное заявление, возбудили его любопытство.

– Мало кто так думает, – возразил он.

Она чиркнула спичкой о дверной косяк и закурила сигарету, которую вытащила откуда-то из складок объёмных шаровар. Её взгляд медленно скользнул от его лица к ногам и обратно, ещё более неторопливо.

– Твоё тело не такое тяжёлое, как у него, но оно сильное и высокое, и двигаешься ты так же, легко, как пантера. Твои глаза и кожа темнее; в этом ты почти один из нас, молодой лорд! Но форма твоего лица и твой рот…

Рамзес почувствовал, что краснеет – чего с ним не случалось уже много лет. Впрочем, ни одна женщина никогда не разговаривала с ним так и не рассматривала его, будто покупатель, осматривающий лошадь.

Или — как некоторые мужчины рассматривали женщин.

«Соус для гусака»[133], как сказала бы его матушка. Смущение сменилось кривой улыбкой, и он прервал список своих достоинств комплиментом по поводу её английского. Её словарный запас, безусловно, был богатым.

– Это новый путь для женщин, – последовал ответ. – Мы ходим в школу, как послушные дети, чтобы однажды стать не детьми, а повелителями людей. Разве ты не слышал об этом, молодой лорд? А госпожа твоя матушка знает. Спроси её, не могут ли женщины быть столь же опасны, как мужчины, когда они…

– Рамзес!

Он вздрогнул. В голосе Нефрет послышались нотки, неприятно напомнившие голос его матушки.

– Мне пора, – сказал он.

Её улыбка с плотно сжатыми губами напомнила ему одну из статуй в музее – расписной известняковый бюст под названием «Белая Королева». Но кожа стоявшей перед ним женщины была не алебастрово-бледной, а нежно-тёмно-коричневой, блестевшей, как атлас.

– Ты повинуешься её зову? Ты больше похож на отца, чем я думала. Меня зовут Лейла, юный лорд. Я буду здесь, ждать, если ты придёшь.

Присоединившись к остальным, он понял, что всё ещё держит цветок. Предлагать его Нефрет, вероятно, было бы неразумно. Он не выбросил его, пока они не скрылись с глаз женщины.

Нефрет подождала, пока они не спустились с холма. Она позволила ему подсадить себя в седло, а затем холодно процедила:

– Подожди минутку. Постой спокойно. Я хочу на тебя посмотреть.

– Нефрет...

– Полагаю, ты поступаешь так не намеренно. Или намеренно?

– Что именно? – Он знал, почему она села в седло, прежде чем наброситься на него. Её поза и поведение напоминали манеру высокородной дамы, обращающейся к конюху, и ему стоило некоторого усилия расправить плечи и посмотреть ей прямо в глаза.

Нефрет кивнула.

– Да. Очень интересно. У профессора тоже есть эта черта, только в другой форме. У Давида её нет, хотя вы с ним похожи настолько, что можете быть братьями.

Давид, уже сидевший в седле, легкомысленно поинтересовался:

– Это оскорбление или комплимент, Нефрет?

– Не уверена. – Она повернулась к Рамзесу, который воспользовался её минутным отвлечением, чтобы оседлать Ришу. Впрочем, он знал, что она не отпустит его так просто.

– Кто она?

– Она сказала, что её зовут Лейла. Это всё, что я знаю.

– Лейла! – воскликнул Давид. – Мне она показалась знакомой. Я не видел её лет пять, а может, и больше.

– Ты знал её, Давид? – удивлённо спросила Нефрет.

– Нет, не то, чтобы знал. Не в этом смысле.

– Не думаю, что ты мог бы себе её позволить, – признала Нефрет.

Давид рассмеялся:

– Право, Нефрет, не стоит так говорить.

– Но ведь это правда, не так ли?

– О, конечно. – Они оставили деревню позади и ехали рядом лёгким шагом. Давид продолжил: – Ты её не помнишь? Она была третьей женой Абд эль-Хамеда, моего бывшего работодателя. У неё была довольно примечательная карьера. Говорят, она начала в Доме Голубей в Луксоре…

– В Доме чего? – воскликнула Нефрет.

– Надо полагать, что это название либо эвфемистическое, либо ироничное, – пробормотал Рамзес. – Не хотелось бы уточнять, какое именно. Может, ты предпочтёшь оставить эту тему? Матушка, конечно, не одобрила бы нашего обсуждения.

– Продолжай, – мрачно бросила Нефрет.

– Понимаешь, я лишь повторяю то, что подслушал, когда жил в Гурнахе, – не умолкал Давид. – Это место – лучшее… э-э… место в Луксоре, что само по себе мало о чём говорит. Девушкам платят довольно хорошо, и некоторые из них выходят замуж спустя… э-э… определённое время. Лейла была одной из таких. С её помощью первый муж начал торговать антиквариатом и краденым и сколотил небольшое состояние. Потом он умер – говорят, внезапно,