Последнее дело майора Чистова - Евгений Германович Водолазкин

суда. Наоборот: меня радует, что в ходе дружественной, в общем, беседы мы обнаруживаем детали из разных периодов жизни наших подозреваемых. В частности, вас, Жанна. Теперь мы знаем, как строилась ваша дорога в детский сад. А это, согласитесь, немало. Все соглашаются: конечно же, немало. Для тех, кто хочет узнать что-либо о человеке, начать с детского сада – совсем не лишнее, поскольку всё закладывается еще тогда. Душа Жанны медленно выходит на середину зала. Сказал бы, мягкой походкой пантеры, но не знаю, применимо ли такое сравнение к полной женщине. Сравню ее с полной пантерой, которых, правда, никогда не видел. Еще мне кажется, что сквозь душу Жанны просвечивает штора, мимо которой она как раз проходит. Может быть, так это воспринимается только мной, потому что я этого жду. Человек ведь обычно видит то, чего ожидает. Жанна (ее, разумеется, душа) смотрит на меня с полуулыбкой, и я понимаю, что мои мысли для нее – не загадка. Жанна останавливается и обводит общество внимательным взглядом. – Да, я ходила в детский сад. Что вам угодно услышать об этом периоде моего экзистенса? В зале раздается невнятный гул, но старшая здесь – душа майора. Она адресует душе Жанны замечание, которое мне давно хотелось использовать в ходе моего повествования, а именно: вопросы здесь задаю я. В любом отечественном детективе эти слова должны быть произнесены – хотя бы один раз: – Вопросы здесь задаю я… Первый из них такой: когда вы почувствовали интерес к эротике? Еще в детском саду? Можете отвечать: мы уже в Париже. Из материалов дела. Степан Летягин, 79 лет. (текст загружен Иван Иванычу) Все сидят, значит, в каком-то довольно условном помещении. Ну, допустим, в Доме культуры где-нибудь между Гатчиной и Лугой. Скажем, в деревне Дивенской. Там проходит заседание клуба фантастов. Уютно. На улице мороз, а здесь тепло. Можно даже сказать, что фантастически тепло и уютно. Воздух, правда, из-за мороза сух, так что прикосновение к металлу (например, к батарее) чревато электрическим разрядом. В помещении крепко накурено. Дым перестал растворяться в воздухе, которого (воздуха), считай, и нет уже. Так вот, дым принял вид перистых облаков и завис себе неподвижно – под лампой, как под солнцем. Ну, вроде как разметал их ветер и улетел. И теперь натуральным образом – безветрие. А когда начинаем проветривать, облака растягиваются, превращаются в длинную, через всю комнату, ленту, но – не рвутся. С достоинством выплывают за дверь. Свой рассказ читает Никодим Елевферьевич Неупокоев. Текст его невелик, но романтичен. Читает он, правда, небыстро, прижимая к глазам очки без дужек. Перед тем как перевернуть страницу, плюет на палец. Плюет, очевидно, смачно, поскольку уже через несколько минут места на первом ряду освобождаются. Речь в рассказе идет о полете деревенского робота Анатолия на Марс. Собственно, рассказ не столько о полете, сколько о том, что даже машине нелегко покидать малую родину. Толя – простой парень из местных и собран из подручных материалов. Ничего в нем, как говорится, сверхъестественного. Все его здесь знают – здесь он в футбол играл, с девушками встречался – с теми, ясное дело, кто подходил ему по разъему. И вот, в напряженной межпланетной обстановке бросает Анатолий и футбол, и девушек и летит на Марс. Что-то такое поручили ему марсианам передать – из рук в руки. Есть ли у них вообще руки, сомневается Толя, услышав о цели полета. Но приказ есть приказ, он не обсуждается. И лишь в последнюю минуту, уже надев шлем, Толя задает этот вопрос провожающему его генералу. Шлем прикручен герметически и звуков не пропускает, но генерал читает вопрос по Толиным губам. Руки? Конечно, есть. Целых шесть. Ну, Толян, как говорится, не подкачай! Провожающий быстрым движением прижимает шлем с Толиной головой к своей груди (разве двумя руками как следует обнимешь!), и по щеке его скатывается, да, скупая генеральская слеза. Означенная слеза падает на сенсорную панель, в суматохе забытую кем-то на трапе, и экспресс-анализ показывает, что у генерала неизлечимая болезнь. Но беда, как известно, не приходит одна. Формула диагноза генерала по чудовищной случайности совпадает с паролем команды на взлет. Иными словами, та же самая слеза заводит все двигатели. Теперь уже нужно по-настоящему спешить. Поставив ногу на ступеньку трапа, Анатолий называет генерала батей. Ракета начинает движение вверх, но космонавт, подпрыгнув, хватается за первую ступень и, подтянувшись, забирается в салон ракеты. О приложенных усилиях Анатолия свидетельствует уже одно то, что первая ступень ракеты вскоре отваливается. Постскриптум сухо информирует читателя о том, что ступень упала на автоцистерну ассенизационной службы. В ходе разбирательств выяснилось, что старший ассенизатор был английским шпионом и, пользуясь своим высоким положением, многие годы вывозил с космодрома секретные материалы. Никодим Елевферьевич заканчивает. Слушатели еще какое-то время сидят молча, смутно надеясь на продолжение. Но продолжения нет. В обсуждении высказывается догадка, что финал в рассказе – открытый. Некоторые утверждают, что финала здесь вообще нет. Как и основной части. Зато есть роскошная экспозиция, что само по себе уже немало. Огни в домах погасли, и только очаг культуры продолжает светиться в кромешной тьме. Никто не хочет расходиться, и даже состоявшийся полет на Марс ничего в этой обстановке не меняет. Подготовка к полету Анатолия соединила собравшихся. Они сами как бы в свободном полете. Читают по очереди прозу и стихи. Знают, оказывается, много стихов: сами такого не ожидали. В минуту возвышенной пробы начинают вспоминать то, чего вроде бы и не знали. Между тем на середину комнаты выходит некто умудренный. Зовут его Константин Егорович. Он стихов не читает, но внимает им всеми фибрами своей души. И теперь, значит, выходит и отвешивает всем земной поклон. Говорит, что в Афинах не учился, да и стихи не так чтобы очень знает – разве что «Однажды в студеную зимнюю пору…». Все: прочтите, Константин Егорович, прочтите, милый! Он стеснительно разворачивает плечо и начинает читать. Тембр – какой-то непривычный, и звуки произносит он как-то необычно: вместо о – у . Уднужды… Ну, и далее по тексту. И вот, заканчивает он, миленький, читать – и говорит, что, мол, кланяется всем присутствующим здесь друзьям и родственникам за пережитые им минуты счастья. Потому что счастье – оно как золото: его на граммы взвешивают. И он весьма признателен за то, что не выгнали его, неуча, на мороз, а напротив – приняли и обогрели. Дали ему порадоваться перед уходом, как говорится, в неизвестность. Здесь всё его переживет. Вращаясь