Последнее дело майора Чистова - Евгений Германович Водолазкин

на две минуты в общей компании (в операционной как раз исчез мой пульс), я почти неслышно это подтверждаю. Присутствую здесь пунктиром и не имею права на громкие высказывания. Душа конвоира в задумчивости подходит к окну: – Обдумывая услышанное, я бы определил слово как одеяние мысли. Все молчат, испытывая неловкость за конвоира. Душа Тони складывает пальцы в щепоть – как будто срывает вкусную, но мелкую ягоду. Обращается к конвоиру: – Одеяние мысли… О! О! C'est magnifique! Вы не боитесь, что ваш подопечный сбежит вместе с этой фразой и будет выдавать ее за свою? Конвоир растирает запястье. В отсутствие наручников оно смотрится вопиюще голо. – Куда он денется с подводной лодки… Да и фразы не жалко: у меня их знаете сколько, этих фраз… – Он набрал воздуха в легкие и запел: Там соловей весну встреча-а-ет, Он будет петь не для меня. Вот какая мысль приходит мне в голову: а если бы (в угоду Прохладе) во всех песнях поменять я на мы ?.. Или на автор этих строк … Прикольно было бы. – А слабо вместо я говорить мы ? – вмешивается ваш покорный слуга. Конвоир прекращает петь и говорит: – Меня, сказать по правде, беспокоит такое умножение сущностей. – И напрасно, – отвечает Литвин. – Если вы полагаете, что крупный герой дробится на какое-то количество мелких, то это не так. Мы – это вы, я, он и всякий, кто готов усвоить, ну, скажем, произошедшее в 1973 году в Псковской области с Леньковым П.И. Что с ним произошло? А ничего. Ну, увидел жабу, подумаешь… Это ведь и событием-то назвать трудно. То есть, не событие, но – произошло, потому в каком-то смысле – происшествие. А мы восстановили его по комбинации нейронов в мозгу пациента Ленькова. На нем датчики до самой смерти висели, и нижеприведенные подробности он видел перед самой своей смертью. Из материалов дела. П.И.Леньков, 67 лет. (текст загружен Иван Иванычу) 15 ноября 1973 года. Движемся вдоль канавы с водой. Здесь, в дачном поселке, всюду канавы для водоотвода – сырые потому что места. В воде тут и там плавает ряска, в ряске – жаба. Жабе кажется, что она первоклассно замаскировалась – она зеленая, и ряска зеленая. Жаба склонна считать, что ее не видно, но она ошибается. Отламываем ветку ивы и концом ее легонько щекочем жабу по спине. Не реагирует. Сильнее щекочем, просто-таки делаем укол – и тут жаба вроде бы вспоминает, что она живая. Выгребает на чистую воду (бросьте на меня прощальный взгляд) и уходит в глубь. По воде – круги. Вода холодная, дальше локтя не пойдешь или колена. Да что там локоть – ладонь сунуть холодно. Месседж: лето прошло. Прошло красное. Но. Ждут другие радости, о коих вспоминаем, созерцая стынущие воды. Идем вдоль канав и думаем о печном пламени или, допустим, о лото. Остужаемся, так сказать, до последней степени, чтобы броситься дома в объятия тепла. А приедешь сюда годы спустя о ту же пору – всё не так. Место теперь нежилое. Канавы заросли камышом и ивняком, дом опустел и, я бы сказал, опал: в гостиной провалилась крыша. Лежит на столе, за которым мы, бывало… Из материалов дела. Подполковник Гущин, 45 лет. (текст загружен Иван Иванычу) Летнее, конечно же, утро. Дворник поливает цветы: ромашки, анютины глазки и растрепанные барышни. Последние – они вроде ромашек, только разноцветные. Их благоухание уже ощутимо в воздухе, к вечеру же оно раскроется полнее, превратится в настой. Капли блестят на траве и на цветах, струя воды покидает палисадник и перемещается на мощеную часть двора. Если цветы уступали напору воды, уклонялись от него, подставляли свою изнанку, то булыжники мостовой (такой их вид называют кошачьими головами ) встречали струю со всей твердостью необработанного камня. То есть обработке они, если разобраться, подвергались, если считать таковой работу волн, сделавших их за миллионы лет гладкими. Но не гранеными – в то время как лишь наличие граней позволяет подгонять камни вплотную друг к другу. Еще миллион-другой лет – и эта беззаветная деятельность могла бы легко стереть их в песок, но рука человека вынула булыжники из их естественной среды и замостила ими одесский двор. Будучи дружественны к ходящим босиком и даже массируя им ступни, кошачьи головы – первый враг всех и всяческих каблуков, но особенно – шпилек. Сколько их было здесь поломано, сколько выметено утренней метлой после бурной ночи, когда, возвращаясь домой, дамы рисковали потерять не только шпильки, но, вполне возможно, и ноги. Мощенная подобным образом поверхность имеет, однако, и свои преимущества. Так, ввиду меняющегося угла отражения брызги струи из шланга разлетаются в разные стороны и образуют небольшую радугу. Обеспечивают свежесть и утреннюю радость, возникающие единственно из розоватых ранних лучей, легкого морского бриза и светящихся капель на листьях. В центре двора – стол. Над столом, напоминая официанта, изогнулась в поклоне старая маслина. Откуда-то из гущи ее ветвей пробивается лампочка, которую, уходя, забывают выключать доминошники. Немногочисленные их слова выходят из уст в оболочке папиросного дыма – так рисуют диалоги в комиксах. В мозолистых негнущихся пальцах – кости, которые забивают . Последняя кость в игре – это финал-апофеоз, даже, может быть, выстрел. Нигде игра не заканчивается так эффектно, как в домино. Кто не умеет припечатать последнюю кость, тот – к домино не подходи. В углу двора – трофейная машина. Трофейная – указание на то, как машина в Одессу попала. Именно так назывались авто, пригнанные из Германии (фантазия рисует стадо машин, со свистом погоняемое человеком в кубанке) и стоящие в углу двора. Важная деталь: на крыше автомобиля должны стоять горшки с цветами – по крайней мере, всё летнее полугодие, потому что на зиму горшки вносят в дом: зимой даже в Одессе холодно и неуютно. Опережая вопросы, скажу, что с цветочными горшками машина по городу не ездила, и вообще не ездила, поскольку не имела колес. Собственно говоря, трофейной я в раннем детстве считал любую машину без колес – такие стояли во многих дворах. Они покоились на деревянных козлах, отчего казались выше любой другой машины. За послевоенное время авто понесло много потерь, но самое для ребенка привлекательное – руль – сохранилось. Это позволяло садиться в машину всем желающим и крутить руль сколько душа пожелает без опасности быть обвиненными в угоне. Можно было представлять себе страны, которые проезжаем, – тропические, вечнозеленые. Украшенные цветочными