Зарубежный детектив 2026-21 - Кейт Родс

упор на то, что я психически неустойчив, почти что безумен. Поскольку половина европейских газет объявила меня психопатом, я к этому привык, а сейчас это меня почти обрадовало.

Я повернул журнал к таксисту и ткнул пальцем в фотографию. Таксист взглянул на нее, потом перевел взгляд на меня. Он побледнел и задрожал — окажись перед ним Фредди Крюгер, это вряд ли произвело бы на него большее впечатление.

Какое-то мгновение мне казалось, что он описается. Впрочем, из уважения к кожаному сиденью своей «тойоты» он сумел удержаться.

Я одарил его широкой улыбкой извращенца, а потом подчеркнуто отвернулся и принялся изучать пейзаж за окошком машины — в данном случае стоянку возле аэропорта. Растерянный таксист пробормотал что-то непонятное, пожал плечами и в конце концов поехал в ту сторону, куда я просил.

По прошествии часа он остановил машину на центральной полосе широкого бульвара. Потом бросился к багажнику, вытащил мой чемодан и швырнул его на землю. Дождавшись, пока я тоже выйду, он поспешно сел за руль и, даже не потребовав причитавшихся денег, резко рванул с места, бросив меня в одиночестве неизвестно где.

Он оказался прав: в этой части города не было ничего интересного. Просто унылая окраина, откуда выехали жители. Осматривая подобное место, невозможно сохранить хорошее настроение.

От массивных и претенциозных домов, построенных в чисто фашистском стиле тридцатых годов, пахло нищетой и заброшенностью. Для того чтобы вдохнуть жизнь в эти строения, следовало бы оздоровить всю местность и вывезти кучи мусора, покрывавшего тротуары.

Впрочем, общее запустение пощадило одно местечко, размером с теннисный корт. Дорожные службы, уверенные в том, что боль можно усмирить, закрыв рану, с особым тщанием заделали воронку, возникшую в асфальте после взрыва бомбы моей матери.

Я испытал определенное разочарование, не обнаружив никаких следов теракта. Я думал, что трагедия материализуется передо мной в виде мемориальной доски или букета увядших цветов.

Ничего этого не было. Просто еле различимая разница в цвете асфальта, там, где динамит, соединившись с безумием моей матери, лишил жизни двадцать человек и навсегда изуродовал жизни их близких.

Конечно, с моей стороны было наивно надеяться, что здесь я найду какую-то подсказку. Стоя на этом бульваре, уходившем в никуда, перед обшарпанными домами, я понял, что мои поиски ответа обречены на неудачу.

Конечно, всеми забытые жертвы покушения жили когда-то в этих серых башнях. Служащие, домохозяйки или охранники с автомобильной стоянки — люди, возвращавшиеся домой после тяжелого трудового дня. Прижатые друг к другу в битком набитом автобусе, они надеялись всего-навсего отдохнуть несколько часов перед тем, как снова отправиться на работу, в центр города.

Они вовсе не были воплощением несправедливого и отчужденного государства, против которого сражались мои родители в группе «Красная борьба». Наоборот, если бы кто-то решил составить каждодневно пополняющийся список основных жертв этого государства, эти люди, безусловно, заняли бы в нем не последние места.

Моя мать убила тех, кого собиралась защищать. Чем можно оправдать этот абсурд?

Вдруг я пожалел, что забрался сюда. Годы превратили это место в декорацию из папье-маше. Этот мрачный квартал утратил память тогда же, когда его обитатели лишились последних надежд.

Здесь я не мог ничего найти, ничего понять. Все унес с собой ветер забвения.

37

Тупичок Виколо-дель-Мартирио находится в двух шагах от Пантеона. Туристы, обалдевшие от созерцания тяжелого круглого остова древнего языческого храма, проходят мимо, не замечая его. Что же касается римлян, то мало кому из них хватает любопытства, чтобы завернуть в эту улочку, почти всегда погруженную в тень.

Они не правы, потому что именно в Виколо-дель-Мартирио находится заведение, где Франческо, или, как уважительно называют его завсегдатаи, дон Франческо, готовит самого вкусного молочного барашка в мире. Я переступил порог ресторана, еще не подозревая об этом. Я установил это позже, опытным путем.

Именно здесь, вдали от мира и от его безумств, любил поесть Серджо Тененти. Сидя перед бокалом «Монтепульчано», он наслаждался спагетти, заправленными простым оливковым маслом и посыпанными тонким слоем пармезана.

Я узнал его сразу, даже не посмотрев на фотографию, взятую у отца. С облегчением поняв, что мои поиски увенчались успехом, я бросился к нему.

Сначала я отправился по адресу, найденному в старой записной книжке отца, но квартира оказалась пустой.

Я так долго барабанил в дверь, что разозлил консьержа. Этот стук отвлек его от ежедневного созерцания телевизионной дикторши с боттичеллиевским профилем.

— А ну-ка, прекрати этот шум, мальчик мой, — заорал он в открытое окно. — Если ты ищешь Тененти, то он, наверное, у дона Франческо, как обычно. И передай, что ему тут принесли посылку. Пусть зайдет за ней, как только пообедает. Не люблю, когда моя комната завалена коробками.

Я признался, что совершенно не имею понятия о местных гастрономических достопримечательностях, и прочитал в его глазах сострадание. Он улыбнулся мне с жалостью, как будто увидел перед собой умственно неполноценного, но все же подсказал мне, как пройти к ресторану.

— И главное, не забудь сказать ему, чтобы он зашел за посылкой! — напомнил он, когда я помчался в указанном направлении.

Со времен «Красной борьбы» Серджо Тененти совершенно не изменился. Просто тело немного расплылось. Его лицо, хотя и изборожденное морщинами, глубокими, как шрамы, сохраняло былую тонкость черт. Волосы у него были довольно длинные, зачесанные набок элегантной серебристой волной.

Кондотьер эпохи Возрождения, забредший в чужой век, — вот кем показался мне Серджо Тененти, когда я впервые увидел его. В последовавшие за этим дни его поведение лишь укрепило мое впечатление.

Не спрашивая разрешения, я сел напротив него.

— Вы Серджо Тененти, да?

Он просто кивнул.

— Меня зовут Алекс Кантор. Вы меня помните? Я был совсем маленьким, когда отец увез меня далеко отсюда.

Лицо Тененти осталось непроницаемым.

— Сын Луиджи Кантора и Франчески Поцци, — счел нужным уточнить я.

— Когда-то я знал этих людей, но постарался изгладить даже память об их существовании. Я не хочу ничего больше слышать о них. Был бы вам признателен, если бы вы ушли отсюда и позволили мне закончить обед.

С этими словами он взял свой бокал и с удовольствием отпил глоток вина. Я думал, что после двадцати пяти лет неизвестности имя моего отца пробудит в нем интерес или хотя бы любопытство. Ничего подобного. Все так же бесстрастно Тененти поставил бокал на стол и снова принялся за свои спагетти.

Его реакция совершенно обескуражила меня. В самолете, несшем меня в Рим, я воображал себе