Песнь лабиринта - Ника Элаф

– Красивая! Очень! Но мы идем на похороны, а не на танцы!

– Что поделать, если в этой дыре у девушки из всех светских развлечений только похороны? Вы же, инспектор, что-то не торопитесь свозить нашу Алис на танцы или еще куда. Сидит у вас там в подземелье и чахнет. А любой девушке жизненно необходимо блистать! Наряжаться! Ловить восхищенные мужские взгляды! Чувствовать себя загадочной и желанной… – Эва наконец выудила из шкафа что-то черное. – Наклонитесь ко мне, моя дорогая.

Марк смотрел, как Алис с какой-то обреченностью позволила мадам Дюпон водрузить себе на голову шляпку с вуалеткой. А потом она выпрямилась и… черт подери! Он понял, что стоит, открыв рот. И не может отвести взгляда.

– Теперь понимаете, инспектор? – торжествующе воздев клюку, сказала Эва. – Ну, чего вы застыли тут? Где ваша галантность, вся ушла в запонки? Подавайте нам пальто!

Марк сам не понял, как помог одеться старухе, как подал куртку Алис.

И как, мать твою, теперь настроиться на похороны, поминки, операцию по сбору отпечатков пальцев у подозреваемых? Хотелось только одного – увести эту незнакомку в вуалетке подальше от чужих глаз. Можно сначала в шикарный ресторан. Или… о, лучше в театр! В оперу. Ничто так не подходило для обольщения, как пахнущая дорогими духами темнота, бархатные сиденья, шампанское в антракте, ангельские голоса с волшебным вибрато, драматичная барочная история, полная таких нарочитых, но отчего-то трогающих душу страстей. Сесть с ней рядом, провести пальцами по ее обтянутому чулком колену, осторожно приподнять шелковый подол платья, пока Алис, делая вид, что ничего не замечает, будет взволнованно смотреть в бинокль на сцену.

А потом… Снова вспыхнуло опасное чувство, которое охватило его в участке, когда он увидел ее взгляд, когда заметил, как она поерзала бедрами, когда ощутил этот вызов…

Да чтоб тебя!..

– Инспектор, пойдемте уже наконец, мы опаздываем! И не упустите собаку!

Эва, дождавшись, когда они выйдут на крыльцо, быстро захлопнула дверь под лай Ребельона, а потом шустро потопала к машине в своих галошах, опираясь на палку. Незнакомка в вуалетке подняла на Марка полные испуга и волнения глаза.

– Я выгляжу как идиотка?

– Ты выглядишь сногсшибательно, Алис. И честно говоря, я совершенно сейчас не хочу идти в церковь.

– Что это вдруг? – улыбнулась она.

Напряжение вроде бы ее отпускало, Марк это чувствовал. Он помолчал, поддерживая ее под руку, пока вел к машине по снегу. И только когда открыл дверь, наклонился и быстро шепнул ей на ухо, ухмыльнувшись:

– Мысли слишком непристойные для церкви.

Щеки у Алис мгновенно порозовели.

«Ты даже не представляешь насколько…»

Он сунул руку в карман и нащупал плитку шоколада. Детская привычка – брать с собой шоколад на все скучнейшие торжественные мероприятия, куда его таскала мать. Впрочем, – Марк был уверен, – Алис это очень даже оценит. Он снова собирался научить ее кое-чему плохому. И черт подери, она была очень способной ученицей!

* * *

Алис каким-то невероятным усилием заставила себя сидеть спокойно. Не одергивать платье, не оглядываться. Не реагировать на журналистов, допущенных мадам Морелль на похороны. Не краснеть, увидев, как за взглядом, брошенным в ее сторону, следует шепоток. И после взгляд в сторону Марка. Что ж, по крайней мере, обсуждали не ее шляпку. Тут многие были в шляпках. Алис разглядывала лица, траурные наряды, цветы, пытаясь хоть как-то отвлечься и уже чувствуя, как сбивается дыхание, а к горлу подкатывает тошнота.

Церковь. Карающий Бог на небесах. Демоны, поджидающие в аду таких, как она. Грязных, развратных шлюх. Алис всегда становилось не по себе в соборах, в них – с этой устремленностью ввысь, где человек начинал казаться ничтожной букашкой, – тут же возникало ощущение открытой могилы, словно ее положили на дно и собираются забрасывать сверху черными холодными комьями земли.

А сейчас это ощущалось особенно. Потому что тут были все эти люди, потому что все на нее смотрели, потому что казалось, будто ее видят насквозь. Видят, что она делала такие непристойные вещи. Обжигающий стыд плеснулся где-то в животе, словно кислота. То, что она делала в машине. Как сама попросила. То, что Марк делал с ней позже в ту ночь. То, что только что было между ними в участке. То, что она представила себя девушкой в красных туфлях, которая сама зовет, просит монстра ее догнать. То, что она уже купила эти красные туфли…

Красные башмачки.

Алис вздрогнула. По спине пробежали мурашки, ладони взмокли, сердце бешено заколотилось.

Все люди в церкви смотрели на ее ноги, когда она проходила на свое место. Ей же казалось, что и старые портреты умерших пасторов и пасторш в длинных черных одеяниях и плоеных круглых воротничках тоже уставились на ее красные башмачки.

Нет! Нет, господи, только не это!

Но почти забытая жуткая сказка – одна из тех немногих назидательных и чудовищных в своей благочестивой жестокости историй, которые разрешено было читать в ее детском аду, – уже вспыхнула в сознании и тут же начала танцевать с ней страшный танец.

– Ты будешь плясать, – сказал он, – плясать в своих красных башмаках, пока не побледнеешь, не похолодеешь, не высохнешь, как мумия! Ты будешь плясать от ворот до ворот и стучаться в двери тех домов, где живут гордые, тщеславные дети; твой стук будет пугать их! Будешь плясать, плясать!..

Девочка, которой слишком нравились красные башмачки. Девочка, которая не думала ни о чем, кроме них, кроме своей привлекательности, кроме того, чтобы нравиться всем вокруг. Даже в церкви, даже на конфирмации, даже перед Богом. Девочка, которая за это была проклята, обречена вечно танцевать, пока сама не пришла к палачу, чтобы он отрубил ей пляшущие ноги. Символ похоти и тщеславия. Символ греха. За который придется расплачиваться страшно, невыносимо – деревяшками вместо ног, жизнью калеки на костылях, нищенским существованием у добрых людей за гроши, вечно помня о том, как низко она пала, вечно умоляя о прощении.

Красные, окровавленные башмачки уже ждали ее – там, дома, и это был ее выбор. Ее сознательный выбор.

Алис зажмурилась, тряхнула головой, глубоко вздохнула. Еще раз. Еще. Два счета – вдох, два счета – выдох. Вот Эва, сидит рядом. Вот белые цветы. Вот Марк, такой неожиданно аристократично-элегантный в своем черном пальто, мрачно смотрит на распятие. Вот профессор Морелль. Жанна. Прямой, словно проглотивший палку, Мартен – Алис вспомнила про халат из панбархата