Песнь лабиринта - Ника Элаф

Да, она знала, что ужас будет возвращаться. Есть триггеры. Это нормально. Надо размеренно дышать. Заземлиться. Это пройдет. Станет легче.

Это в прошлом. Этого нет. Это все придумал монстр, его извращенное воображение, его больное сознание породило фальшивую реальность, смесь из религии и садистских фантазий. Алис не в его мире. Она не среди тех стен, казавшихся несокрушимыми и вечными. Ее ничего не держит, это все мираж, туман, иллюзия – она уже выучила это, знала, проходила много раз и с тем первым кризисным психологом, и после, в нормальном детском доме.

Но сейчас…

Карен взглянула на красные башмаки, взглянула на черные, опять на красные и – надела их.

Красные башмачки ждут тебя. Ты сама их выбрала, Алис. Ты сама идешь в лес, чтобы встретить монстра. Тщеславная мразь, пропитанная похотью, ты всегда была такой…

Он любил в назидание менять имя грешницы из книжки на ее имя. Как будто история была написана про нее, про Алис. И она съеживалась каждый раз, чувствуя, как исчезает, превращается в ничто, потому что он как будто так отнимал у нее последнее, то, что принадлежало только ей, то, что делало ее собой, – имя, которое дали родители.

Остановить, остановить этот мерзкий голос! Но на нее как будто навалилась тяжелая, сырая земля, погребая ее под собой, закапывая все глубже.

– Алис? – громкий шепот Эвы и удушливо сладкий, резкий аромат духов ворвались в сознание, хотя перед глазами по-прежнему все плыло и вспыхивало красным. – Инспектор просит вас выйти с ним на минутку. Что-то срочное!

– Да, сейчас.

Она встала, ощущая на себе чужие взгляды. Ноги едва ее слушались. Алис схватилась за спинку скамьи, и на мгновение ей показалось, что ботильоны окрасились алым.

Она споткнулась, заливаясь краской, и все смотрели, все это видели. Ее тщеславие. Желание нравиться. Купила неудобную обувь на каблуках, которую не умела носить, вырядилась на похороны, чтобы ловитьеговзгляды, прыгала по снегу, как дура.

Обращенные на нее осуждающие глаза, вытянутые, указывающие на нее пальцы, ангел с мечом, тяжелые комья земли, падающие, падающие, падающие со всех сторон.

Алис доковыляла до выхода, из последних сил, едва не теряя сознание, толкнула тяжелую дверь.

И тут же попала вего объятия. В полутьме притвора она не сразу поняла, что происходит, только почувствовала, как Марк буквально приподнял ее, толкнул какую-то маленькую, тихо скрипнувшую дверь, внес ее куда-то – запах ветивера и сигарет успокаивал, был как тонкая ниточка, связывающая ее с реальностью.

Алис открыла глаза, поморгала, оглядываясь. Ризница? Кладовка? Что-то такое, вроде подсобного помещения. Здесь было светло, в узкое длинное зарешеченное окно заглядывал зимний день. Голова кружилась.

Марк усадил ее на стул, сам присел рядом на корточки. Вытащил что-то из кармана, зашелестел бумагой и фольгой.

– Открой рот.

Алис растерянно послушалась и тут же почувствовала на языке кусочек шоколада. Прожевала его, проглотила – сладость вдруг показалось такой прекрасной. Полной. Насыщенной. Словно луч света, который заглянул во тьму могилы. И она ухватилась за него, потянулась наверх.

– Еще?

Она кивнула, и Марк снова дал ей кусочек.

Прямо перед ней стояли ведра и щетки, средство для мытья пола в яркой высокой пластиковой бутылке. Привычные, земные вещи. Заземляющая обыденность. Удушливое наваждение постепенно стиралось, отступало, отпускало горло и грудь. Мерзкий голос больше не звучал.

Марк смотрел на нее, вглядывался ей в лицо, и Алис почувствовала, как к глазам неожиданно подступили горячие слезы. Облегчения, радости, счастья оттого, что можно есть шоколад, что можно просто сидеть рядом с тем, кто так встревоженно на нее смотрит. Просто чувствовать его заботу. Его теплые руки. И запах…

– Как ты понял, что…

Марк погладил ее по щеке.

– Ты там вдруг зазвучала как черная дыра и апокалипсис. Церковь. Сложил два и два.

Алис всхлипнула и обняла его за шею. Уткнулась в него.

– Чертовы церемонии, – буркнул он. – Нет бы устроить гражданскую панихиду. Мать вот как всегда… А у моей криминалистки паническая атака.

– Ну, она же не знала, – улыбнулась Алис сквозь слезы.

Ей хотелось его поцеловать, и она это сделала. Чувствуя, как от его теплых губ исчезают последние отголоски страха и внутри разливается счастливый жар. Марк прижал ее к себе, положил ладонь ей на затылок, чтобы удобнее было целовать, и вдруг дверь неожиданно скрипнула.

Оба вздрогнули, испуганно отпрянув друг от друга.

– Добрый день, прошу проще… – в помещение проскользнул высокий седой мужчина. Быстро прикрыв за собой дверь, он прислушался, словно боялся, что кто-то влезет вслед за ним, а потом обернулся и удивленно уставился на них обоих. – Марк?!

Алис смотрела на Марка, который словно увидел призрака. Даже рот у него приоткрылся от изумления.

– Что ты тут забыл? – выдохнул он наконец.

– Кристоф Деккер, приятно познакомиться, – тут же представился мужчина, одобрительно глядя на Алис. Она вдруг с удивлением отметила, что в руке он сжимает плоскую фляжку. – Приехал на похороны тещи, но… хм… встретил будущую невестку?

– Алис Янссенс. – Она протянула руку. – Мы… просто коллеги.

Кристоф вложил в ее ладонь фляжку.

– Да, я тоже бывало сидел с коллегами в кладовке вместо церкви, а потом… – Он выразительно посмотрел на Марка, с намеком приподняв брови. – Вы пейте, отличный виски. На этих семейных сборищах сначала надо немного расслабиться. А похороны вообще как-то… и без того напрягают.

Алис, сама не понимая как, почему-то отпила из фляжки и хихикнула. Хмель неожиданно ударил в голову с одного глотка.

– То есть вы это… – продолжил Кристоф. – Это она вас там ищет?

– Кто? – наконец вставил Марк.

– Жанна! Я захожу, а тут навстречу… выплывает корабль. Но к бою я пока не готов. Давно не виделись. Так что вижу дверь, прыжок…

– Черт подери, ты спрятался сюда от матери?

– А ты – нет? – Кристоф взял у Алис фляжку и глотнул.

– Нет! Делать ей больше нечего, только за нами бегать!

– И правильно, – кивнул Кристоф. – Пусть руководит. Без нее все развалится. Там, кажется, уже орган играет. Иди первым. Я прикрою.

Все это было так сюрреалистично и безумно, что Алис поняла – страх уже не вернется. Страх, мерзкий голос, ужас из-за осуждающих взглядов, ощущение собственной ничтожности, давящая высота соборных сводов – нет.

Кристоф – еще раз приложившись к фляжке перед тем, как