Милый господин Хайнлайн и трупы в подвале - Штефан Людвиг

Водопад, катившийся прежде по широкой порфировой лестнице перед пансионом Кеферберга, теперь почти иссяк – его струи стихли, оставив лишь едва слышное журчание, как будто сама ночь раскрыла свою пасть.

Ни в одном из окон старого фахверкового дома не мерцал свет, только в одной-единственной комнате на первом этаже пульсировало бледно-голубоватое свечение телевизора, перед которым, вероятно, задремал Иоганн Кеферберг, откинув голову на спинку кресла, забывший на миг о всех своих заботах и долгой бессоннице.

Лоб Хайнлайна горел лихорадкой. Он был изнурен до предела, смертельно утомлен, измучен болью в спине, с заложенным носом и мыслями, которые неотступно кружили вокруг все более сжимающегося, словно схлопывающегося внутрь себя мира, – но о сне не могло быть и речи. И потому Норберт даже не стал утруждать себя тем, чтобы надеть свою полосатую пижаму, а прямо в нижнем белье повалился на кровать и принялся размышлять о третьей версии с машиной.

Итак, за тонированными стеклами он не разглядел водителя. Если «Мерседес» не был ни эвакуирован, ни угнан, оставался, по сути, только один последний вариант: это был владелец.

Но мертвецы не водят машин.

Или?..

Хайнлайн прислушивался к последнему удаляющемуся раскату грома и к убаюкивающему журчанию воды, стекавшей из неисправного водостока на подоконник, пока наконец глаза его не смежились.

Последняя мысль перед сном касалась исчезнувших ящиков с деньгами.

Очевидно, Адам Морлок каким-то образом все еще вел свои дела. Почему бы ему было не воспользоваться для этого своим «Мерседесом»?

Глава 49

На рассвете Хайнлайн, как обычно, встрепенулся при первых трещащих звуках будильника, восстал с одра – но едва лишь коснулся пола своими дряблыми ступнями, как его пронзила колющая боль в пояснице, и, охая и стеная, он вновь забросил ноги на постель.

Под горячим лбом гудело, в распухшем горле ныли гланды. Душ немного освежил. Хайнлайн принял две таблетки аспирина, выпил стакан воды и вышел из квартиры.

На лестничной клетке Марвин проделал отличную работу: плитка на месте падения была уже сухой, лишь чуть светлее, чем все прочие. На другом конце коридора перед стертым порогом входной двери образовалась лужа. Хайнлайн заметил следы сапог, ведущие мимо почтовых ящиков к зловещей двери подвала; он прищурил опухшие глаза и, держась за стену, осторожно двинулся вперед. На полпути его пальцы скользнули по потрескавшемуся дереву дверей в подвал, и, вместо того чтобы, как у него вошло в привычку в последнее время, обойти их на безопасном расстоянии, Хайнлайн резко остановился и, опустив голову, застыл. Так он стоял довольно долго, а потом вдруг выпрямился.

– Конец этому бреду!

Его сиплый, осипший от сна и простуды голос эхом раздался в старых стенах и затих вверху лестничного пролета. Так когда-то звучал голос его отца, когда тот сурово призывал его к порядку. Он всегда считал своего сына тряпкой – пора было доказать обратное. Не ему – он был мертв (мертв, мертв, МЕРТВ!), – а самому себе.

Когда Хайнлайн расправил плечи, в его спине что-то хрустнуло. Он скривился и выудил из кармана брюк ключ от подвала. Ни грипп, ни заклинивший позвонок не должны были помешать ему исполнить свой долг. А долг заключался не только в повседневной работе, но и в том, чтобы взглянуть фактам в лицо. Довольно отговорок. Довольно детских страхов и нелепых домыслов о мертвецах, возвращающихся в мир живых!

Хайнлайн отпер дверь в подвал. Рисунок отпечатков на двух верхних ступенях казался идентичным тем, что он видел в коридоре. По пути вниз новых следов не наблюдалось, даже после того, как Хайнлайн нащупал выключатель и огляделся в свете голой лампочки.

Агрегат стрекотал. Под низким гулом скрывалось новое звучание – что-то вроде дребезга посуды в вагоне-ресторане поезда, проходившего стыки рельсов. И все же дряхлая система охлаждения продолжала работать; когда Хайнлайн провел пальцами по замку двери, ржавый металл был ледяным на ощупь.

Он покачал головой и вздохнул. Чего он, собственно, ждал? Разумеется, холодильная камера осталась нетронутой. С тех пор как он в последний раз заходил туда с Марвином, сюда никто не…

Хайнлайн отступил на шаг. Только с помощью Марвина ему тогда удалось вновь закрыть засов. Разве они не опустили его строго вертикально? Разве теперь он не стоял под другим углом? И что насчет следов? Там, в коридоре, на лестнице и… разве не был там еще один бледный отпечаток на плитке? В полуметре от стока в середине подвала?

Хайнлайн провел тыльной стороной ладони по горячему лбу и подошел ближе. Грубый рельеф следа позволял заключить, что тот оставлен подошвой сапога. Солдатского сапога, быть может?

Это, разумеется, было абсурдом. Но пришло время взглянуть правде в глаза, а это значило признать и ту ночь, когда он был уверен, что видел Роттмана в коридоре. Это был не кошмар, как Хайнлайн твердил себе три дня подряд; пуговица от мундира была не галлюцинацией, а вещью реальной и осязаемой. Следы, что он тогда заметил, высохли, но отпечаток, над которым Норберт сейчас, сопя, склонился, тоже был, несомненно, настоящим. Носком он указывал на холодильную камеру, след вел в противоположную сторону.

Но что это значило?

Если следовать этой мысли, то Хайнлайн видел здесь следы его возвращения. Это объясняло и изменившийся угол засова: Роттман не полностью закрыл дверь за собой, когда он… и что же?

Мелькнула едва заметная тень – из темноты между холодильником и грузовым лифтом по плитке пробежал маленький паук. Хайнлайн проследил за ним взглядом, пока он не исчез под стеллажом, и, подняв глаза по металлическим стойкам вверх, нашел и этому объяснение.

Во время своего первого визита Роттман, по всей видимости, вынес из дома нечто – быть может, те самые алюминиевые ящики Морлока. Если это так, продолжил разматывать клубок подозрений лихорадочный разум Хайнлайна, тогда и вчерашняя вылазка Роттмана имела определенную цель – вернуть то, что он когда-то унес…

Ящики.

Они снова были здесь.

Глава 50

Норберт Хайнлайн, быть может, и не отличался особой храбростью, но в нем жил настоящий боец. Он с трудом поднялся наверх, в кухню, проглотил еще две таблетки аспирина и принялся за приготовление куриного паштета. Как в трансе, достал из холодильника замаринованные в коньяке куриные грудки, нашинковал лук, обжарил куриную печенку и итальянскую грудинку – и пришел в себя лишь тогда, когда противень с формами для паштета с грохотом упал на пол, выскользнув из его дрожащих пальцев. Он словно очнулся от наваждения.

Когда Марвин явился на работу, Хайнлайн, охваченный ознобом,