Тихая ночь - Энн Кливз

именно они. «Труд любви», – называл это Лоуренс. Платили им гроши, но в те времена на ферме они едва сводили концы с концами, а дети росли – лишние деньги не помешают. Наверное, Белла считала, что оказывает им услугу. В те годы каждый мужчина был мастером на все руки.

После работы Кенни уходил к Эдит, оставляя Лоуренса с Беллой. Порой он возвращался так поздно, что был уверен: жена уже спит. Но она всегда ждала его. Не ложилась допоздна. Зимой вязала у огня. Он понимал, что уже поздно, только потому, что в доме было прибрано – единственное время, когда там царила чистота, пока двое детей не устроят дневной разгром. А летом Эдит копалась в саду даже глубокой ночью. Неизменно бросала колкость про Беллу, которая им пользуется, и только потом шла с ним в дом. Тогда Эрик еще не ходил в школу, трудно даже представить такое. Сейчас дети уже взрослые. Ингрид, акушерка под Абердином, ждет ребенка, а Эрик фермерствует на Оркни.

Теперь Белла даже не зовет его. Знает: не придет. Раньше Эдит, возможно, обрадовалась бы возможности нарядиться, выпить вина, послушать разговоры об искусстве и книгах – хоть какая-то отдача от Беллы. Но Кенни всегда был непреклонен. Обычно законы в доме устанавливала жена, но, когда дело касалось Беллы Синклер, он твердо стоял на своем: «Если бы не она, Лоуренс мог бы до сих пор жить здесь». Однажды он чуть не добавил: «Эта женщина разбила ему сердце», но Эдит высмеяла бы его за сентиментальность. Она с детства была остра на язык. И не изменилась. Он улыбнулся. Через тридцать лет брака он до сих пор побаивался жены.

Кенни глянул на часы. Половина десятого – позже, чем думал. В это время года легко потерять счет времени. Каждый вечер, если не было откровенно мерзкой погоды, он поднимался на холм – якобы проверить овец, но на самом деле это был повод сбежать от стука клавиатуры, когда Эдит работала, и побыть в одиночестве. В это время дом превращался в продолжение ее офиса, и Кенни становилось неуютно. Зимой он иногда брал ружье и фонарь и охотился на кроликов – они замирали в луче света, и попасть было легко. На ружье был глушитель, чтобы не перепугать остальных кроликов, когда застрелит первого.

Мясо ему не нравилось – слишком сладкое и склизкое, но с луком и беконом в пироге еще съедобно. Хотя чаще туши он просто выбрасывал.

Эдит ворчала: «Расточительство». Детство, проведенное в нужде, оставило в ней неизгладимый след. Даже теперь, когда ее зарплата, ферма и подработки Кенни обеспечивали достаток, она продолжала бояться черных дней. Нельзя тратить деньги попусту – таков ее принцип. Хотя сбережений хватало, чтобы в старости не умереть от голода и не зависеть от детей.

Он свистнул Вайле, и собака тут же оказалась рядом. Дом стоял на небольшом пригорке, почти у воды, а за ним высился «Сельдяной дом». Чуть дальше по берегу было старое кладбище. В прежние времена покойников перевозили на лодках – отсюда и традиция хоронить у воды. Кенни иногда думал, что неплохо бы и его в последний путь проводить на собственной лодке. Но времена изменились – сейчас наверняка какие-то правила это запрещают.

На дороге что-то мелькнуло. Зрение было уже не то, что прежде, но, похоже, кто-то вышел из галереи. Кенни наблюдал. Он притворялся, будто не интересуется делами Беллы, но изнывал от любопытства. Обычно ее приемы не заканчивались так скоро, а этот гость не сел в машину и не поехал в сторону Леруика. Он свернул по дороге в противоположную сторону и пошел мимо почты и трех стоящих на берегу домов к пристани. А дальше дорога вела только к старому пасторскому дому, где жила Белла, и к Сколзу, дому Кенни с Эдит. Потом она превращалась в тропу, пересекающую холм. Ходили по ней лишь туристы да Кенни, чтобы проверить овец.

Кенни стоял и наблюдал, как незнакомец скрывается за поворотом, где дорога уходила в низину. Тот бежал, странно переваливаясь и наклонившись вперед, будто вот-вот упадет. «Типично для окружения Беллы, – подумал Кенни. – Эти художники даже бегать нормально не умеют». Она всегда притягивала странных личностей. Летом в их молодые годы пасторский дом был полон приезжих – они сновали туда-сюда в диковинных нарядах, из окон лилась странная музыка и не прекращались разговоры. А теперь она совсем одна, если не считать племянника. Лучше бы осталась с Лоуренсом.

Продолжая подъем, Кенни мысленно подсчитывал овец. На следующей неделе предстояла стрижка – должны были помочь двое парней с Анста, да и Мартин Уильямсон обещал присоединиться.

Когда он добрался до дома, было уже больше одиннадцати, но Эдит все еще работала в огороде. Она пропалывала фасоль, яростно выдергивая сорняки резкими движениями. Судя по тому, что дело не особо продвинулось, большую часть вечера она провела за компьютером. Услышав Кенни, она подняла голову. Лицо ее выглядело усталым – целый день на совещании в Леруике всегда выматывал.

– Идем в дом, – сказал он. – Комары тут нас живьем съедят.

– Дай только закончить этот ряд.

Кенни смотрел, как она наклоняется над грядками, и думал о ее упрямстве и силе.

– Ты видела того человека? – спросил Кенни, когда она наконец выпрямилась и прислонила мотыгу к стене дома.

– Какого человека?

Эдит откинула прядь волос с лица. Пожалуй, сейчас она выглядела привлекательнее, чем в молодости. Тогда ее лицо было слишком худым, угловатым. То, что он чувствовал к жене в те годы, трудно было назвать любовью – по крайней мере, такой, как в кино. Не то что чувства Лоуренса к Белле. Между ними все было иначе – но Кенни с Эдит ладили, и он знал, что все получится. Теперь же, когда жене перевалило за пятьдесят, он иногда смотрел на нее с изумлением – почти без морщин, с ярко-голубыми глазами… Между ними возникла страсть, на которую в годы воспитания детей просто не оставалось сил.

– Какого мужчину? – повторила она, не раздражаясь, а с легкой улыбкой, будто читала его мысли.

– Кто-то бежал от «Сельдяного дома». Должен был пройти мимо нашего.

– Не видела, – ответила она.

Эдит взяла его под руку, и они пошли в дом.

Эдит просыпалась рано. Даже в отпуске или в гостях у детей она вставала раньше Кенни. Он слышал, как она хлопочет на кухне – ставит чайник, потом открывает дверь. Он знал, чем она занята: натягивает сапоги прямо поверх пижамы, чтобы выпустить кур. Работа