Хуже, чем развод - Лиза Гамаус

Это не самоубийство.

Это первое убийство в этой войне.

ГЛАВА 4. Морг

ГЛАВА 4. Морг

Дорога в морг – это пятнадцать минут напряжённого молчания, нарушаемого только ровным гулом двигателя служебного мерседеса отеля. Артём сидит, уставившись в окно, его челюсть сжата так, что видно, как двигаются мышцы на скулах. Он не плачет. Он в ступоре. Во второй раз за свою жизнь он едет опознавать жену. Это сломало бы кого угодно.

Я молчу, давая ему время собраться. Мой собственный ум работает с холодной, почти пугающей ясностью. Смерть Линды – это не трагедия. Это событие. Переменная в уравнении, которое только что стало на порядок сложнее. Самоубийство? В ночь после триумфа, когда она, казалось бы, добилась своего – заполучила Мирона, спровоцировала кризис? Невероятно. Значит, не самоубийство.

Машина останавливается у неприметного административного серого здания с выложенной на стене красным кирпичом надписью над входом «Миру мир!». Не центральный морг, а какой-то патологоанатомический корпус при больнице. «Для ускорения процедуры», – как сказал дежурный по телефону, со слов Артёма. Ускорение. Странно.

Нас встречает уставший следователь в мятом пиджаке, с шарфом на шее. Шарф похож на замусоленную верёвку.

– Следователь Ушаков, – он выражает формальные соболезнования, говорит, что тело нашли в два часа ночи во дворе сталинской высотки на Котельнической набережной. Наверху было открыто окно её собственной квартиры, которую Артём купил ей полгода назад для «творческого уединения» и работы фонда.

Удивляюсь, как некоторые бабы могут манипулировать своими мужьями. О каком творческом уединении шла речь? Уже не важно.

– Падение с двадцать второго этажа, – монотонно бубнит следователь, ведя нас по длинному, пахнущему формалином и безнадёжностью коридору. – Свидетелей нет. Одна камера в коридоре перед лифтами работала очень плохо, с помехами. Вторая исправна. Изучаем. На балконе снег, она туда не выходила, она прыгнула из окна, не с балкона. Всё указывает на суицид. Она вам не оставила записки? – спрашивает он Артёма.

– Нет, – хрипит Артём.

– Женатый любовник, скандал, угрызения совести… бывает, – следователь пожимает плечами, открывая тяжелую серую дверь.

Как будто в наше время этого достаточно. Интересно, он сам-то в это верит?

Холод бьёт в лицо. Воздух густой, спёртый. В центре помещения на металлическом столе под простыней – силуэт. Медработник в зелёном халате ждёт у изголовья.

Следователь кивает. Медработник приподнимает простыню.

Я делаю шаг назад, давая Артёму подойти первому.

Лицо Линды. Его закрывают. Оно не подлежит показу, говорят нам. Черепно-мозговая травма. Артём кивает, не в силах вымолвить слово. Его взгляд скользит ниже, по телу. Оно удивительно цело, если не считать страшных, но локализованных повреждений от удара. Она в чём-то лёгком, шелковом, в пеньюаре. В том, в чём была дома. Или в том, в чем её оставили.

Артём смотрит, и вдруг его дыхание срывается. Не от ужаса, а от узнавания? Недопонимания? Он наклоняется ближе, будто не веря своим глазам. Его рука непроизвольно тянется, но останавливается в сантиметре от её кожи.

– Что это? – его голос – шёпот, полный какого-то леденящего недоумения.

Я подхожу, следую за его взглядом. На внутренней стороне её левого запястья, там, где обычно носят часы или тонкий браслет, – небольшой, аккуратный рисунок. Не татуировка. Он свежий, красноватый, чуть припухший, как будтовыжженный.

Я присматриваюсь. Это не случайная царапина. Это символ. Чёткий, геометричный.

Спираль, переходящая в квадрат с маленькой круглой точкой в центре квадрата.

– Я этого никогда не видела у неё, – тихо говорю я. – Это новое.

Артём качает головой.

– И я… никогда. Она не делала тату. Ненавидела их. Говорила, что это клеймо для быдла.

Медработник в халате пожимает плечами.

– Посттравматическое. Могло появиться при падении, от трения о что-то острое на балконе.

Он сумасшедший?

– Это не потертость, – безжалостно констатирую я. – Это намеренный знак. Клеймо. Его поставили недавно. За несколько часов до смерти, не больше. Смотри – воспаление кожи вокруг.

Артём отшатывается, будто от прикосновения раскалённого железа. В его глазах вспыхивает не просто боль, а ярость. Глухая, бессильная ярость. Кто-то пометил его жену. Как скот. Или как сообщника. Или как жертву.

– Господин Никольский, формальности… – начинает следователь.

– Я всё подпишу потом, – обрывает его Артём. Его взгляд прикован к странному знаку. – Можно сфотографировать? Для… для памяти.

Следователь колеблется, но кивает. Артём дрожащей рукой делает несколько снимков на телефон. Каждый щелчок затвора звучит как выстрел в гробовой тишине.

Мы выходим на холодный воздух. Он не приносит облегчения. Артём прислоняется к стене, закрывает лицо руками. Его плечи судорожно вздрагивают. Но когда он отнимает руки, на его лице не слезы, а та же каменная, сосредоточенная ярость.

– Её убили, – говорит он ровно, без интонации. Констатация факта.

– Да, – соглашаюсь я. – И поставили метку. Чтобы кто-то понял. Чтобыты понял.

Он смотрит на меня.

– Что я должен понять?

– Что игра идёт не по твоим правилам. И что твой противник не Мирон. По крайней мере, не только он. У Мирона нет ни фантазии, ни необходимости в таких театральных жестокостях. Это не его методы. Его методы – деньги, давление, манипуляции. А это… это сообщение. Ритуальное.

Я делаю паузу, собираясь с мыслями. Все детали встают на свои места с пугающей чёткостью.

– Артём, Мирон сегодня утром улетел в Екатеринбург.

Он медленно поворачивает ко мне голову.

– Откуда ты знаешь?

– Он прислал СМС. Я не говорила тебе. Просто не успела. Странно, не правда ли? Его жена, то есть я, застаёт его с любовницей, а он спокойно, как ни в чём не бывало, улетает в командировку. Не пытается звонить, объяснять. Как будто знал, что объяснять будет нечего. Как будто есть более насущные дела, а это так, мелочь.

В глазах Артёма вспыхивает понимание, ещё более страшное, чем ярость.

– Он убрал её. Потому что она стала угрозой. Или потому что выполнила свою роль. И сбежал, чтобы было алиби.

Он не в себе и собирает околесицу. В здравом уме человек не будет раскидываться непроверенными обвинениями.

– Возможно, – говорю я осторожно. – Но зачем тогда этот знак? Мирон всегда был далёк от ритуалов. Это пахнет чем-то другим. Чем-т из её прошлого. Из того мира,