Коллекционеры душ - Мария Борисова

её в руки… Одним словом, времени и усилий для освоения магического искусства хватает очень немногим. Чем больше у тебя терпения и самодисциплины, тем больше ты можешь как маг. И вообще, и в каком-то конкретном случае, потому что каждый раз условное ломание веточки будет требовать от колдующего большого напряжения ментальных сил. Предельная сосредоточенность — это первая ступень, первый шаг к тому, чтобы трюк удался. Лучшие, самые упорные натренируют чувствительность и станут острее воспринимать мир в каком-то из его проявлений. Например, в рукотворных предметах, как диу Сатар. Звучит очень скучно, но имеет право на существование.

Терпение и самодисциплина… да, так учат всех. Так учат все. Кроме Мастеров — познавших на собственной шкуре, что настоящая магия кроется в ином.

«Ты ничего не достигнешь, если не сойдёшь с ума», — бросила мне однажды Элихана, когда я слезящимися глазами смотрела на танцующие в свете луча пылинки, тщетно пытаясь замедлить этот танец.

Сойти с ума. Иметь смелость. Ни к чему не привязываться. Быть готовым к риску и к жертве. Эта та самая основа, к которой нужно прикладывать терпение. Это точка, в которой самодисциплина становится не залогом успешного трюка — но залогом твоей собственной жизни, потому что ты будешь иметь дело с материями, которые не должны подчиняться человеческому существу. И которые ты подчинишь. Будучи человеческим существом.

И сойдёшь с ума.

И всё-таки не сойдёшь. Благодаря самодисциплине.

Элихана жестоко высмеивала традиционные подходы к магии. И имела на это право как Мастер. А я… я всего лишь заготовка, чурбачок, из которого как будто начали строгать чудесную птицу, но бросили, отвлёкшись на более интересные вещи. Я не имею права закатывать глаза, когда слышу о сосредоточенности для лечения комнатных растений.

И всё же так сложно этого не делать.

Сатар подозрительно покосился на меня, но вроде бы ничего особенного не заметил.

— Если мы найдём этот портрет, мы вернём диу Легарну не только его собственность, — важно продолжал он, — но и способность к магическому воздействию на цветы.

— И следовательно, возможность заработать себе на хлебушек, — заключил Дольн. Я хмыкнула.

Сатар одарил помощника очередным хмурым взглядом, но возражать не стал. Наверное, как человек, только что начавший собственное дело, признавал его правоту.

Я, подумав, тоже притушила свой скепсис. Если портрет помогает диу Легарну зарабатывать, значит, это действительно важная вещь.

* * *

Перед своим первым заданием я немного нервничала, хотя в моей жизни случались вещи куда более опасные, чем разговор с дочерью старика, у которого украли картину. Наверное, дело было в том, что я впервые делала что-то значимое. Условно значимое, конечно — всё-таки картина, старик, растения…

И всё же я волновалась. Тренировалась непринуждённо улыбаться, наставляла саму себя не глазеть по сторонам — а это, между прочим, могло быть сложным, потому что шла я не куда-нибудь, а в ателье. Дия Артана, дочь нашего клиента, работала помощницей портнихи. Мне были знакомы эти высокомерные тётки в салонах, которые высовываются из своих надушенных норок и начинают орать, как лисицы в брачный период. Возле их расчудесных витрин, видите ли, даже минутку постоять нельзя! Как будто я своим взглядом могу стекло запачкать или их тряпки на клочки разорвать.

Впрочем, сейчас я выгляжу довольно прилично. У стёкол недорогого ателье вполне могу остановиться и сойти за возможную покупательницу. И даже войти могу.

Это очень странно, но я действительно могу.

Собственно, с этого начнётся активная часть моей работы — с открывания двери в ателье «Оборка». То есть, прошу прощения, со стука. С вежливого стука она начнётся, конечно.

Я пересекла Малый Трабастанский канал по горбатому мостику, не отказав себе в удовольствии на середине приостановиться и повернуть голову в сторону Бай-ес — главной городской реки, где всегда толпятся любимые мною парусники и встречаются куда более серьёзные суда. Низко наклонив голову, прошла по Зелёной площади, молясь, чтобы никто из попрошаек не узнал меня, и в конце концов свернула на улицу Небесного Сапфира. С неё начинался один из самых дорогих — и самых богатых на ограбления — кварталов.

На улице Небесного Сапфира находилось восемь ювелирных магазинов (которые, кстати, почти никто грабить не решался — в ближайшем к площади доме располагался полицейский участок). Тут арендовали лавочки и шляпных дел мастера, и галеристы, и букинисты. И владельцы ателье. Как и на многих улицах, особенно нешироких, противоположные дома здесь соединялись небольшими галереями на уровне второго этажа; в таких галереях обычно устраивали склады или комнатки для прислуги. На улице Небесного Сапфира это были практически безоконные помещения, которые, как правило, кутались в оплётку из девичьего винограда или другого ползучего растения. Забраться в такие места было сложнее всего, но зато удобно пробежать поверху, если здание не слишком высокое, и с крыши прыгать недалеко…

В единственной витрине «Оборки» стояли два тесно прижатых друг к другу деревянных манекена в струящихся платьях. Я всё-таки ощутила неприятный холодок, но рассердилась сама на себя, быстро постучала и решительно нажала на дверную ручку.

Я оказалась в узком помещении, где вдоль стен на рядах вешалок бледно пенились готовые и почти готовые платья. С оборками, конечно.

Помимо платьев, я успела заметить в дальнем конце худую темноволосую женщину за швейной машинкой, упакованную во что-то узкое, тёмно-синее — но тут же мне обзор загородила другая: полноватая блондинка в летах. По моим скромным соображениям, это была хозяйка «Оборки». По виду — большой розовый кремовый торт на ножках.

Сходство, в самом деле, было необыкновенное. В своё время я могла проводить едва ли ни часы, заглядывая в окна кондитерских, и розовые торты казались мне самыми прекрасными и недостижимыми. И передо мной сейчас стояла пародия на мою детскую мечту.

Ярко-вишнёвые губы расплылись в неискренней улыбке.

— Хотите заказать платье, милочка?

И посмотрела на меня снизу вверх. Оценивающе так.

Во мне всколыхнулась ярость. О, я знала эту породу! Это презрение, сквозившее в каждом жесте, эти надменно сузившиеся глаза! Такие бабы с губищами, словно испачканными чужой кровью, распознавали людей не своего сорта моментально. И тут же преисполнялись чувством собственного превосходства. Это они кричали когда-то громче всех о том, что надо избавить Трабастан от грязи в человеческом обличье — то есть от нас. Они, а вовсе не члены Королевской Семьи.

Это из-за них с Ульем случилось то, что случилось.

Это из-за них у меня на шее шрам — как позорная метка, которая никогда не смоется.

Мои эмоции, видимо, отразились на лице, потому что вишнёвая улыбка