Ведьма из Кингспорта - Рональд Малфи

Именно она мне и вспомнилась, когда я вернулся домой.

* * *

Как животное собирает на шкуре блох, так Кингспорт собрал множество блох человечества – людей с загорелыми лицами и больными глазами, у которых в жизни нет ничего, кроме работы и выпивки.

Проживешь тут до семидесяти – ослепнешь от солнечных лучей, бьющих тебе в глаза с поверхности воды. Из баров даже днем доносится женский смех. Птичьи экскременты покрывают и горячие асфальтовые дороги, проходящие через кукурузные поля и песчаные дюны, и автозаправки, и автомобили, и разрисованные вручную деревянные вывески, и неоновые знаки «Проезжайте» и «Стоп» над пятидесятой трассой. Мимо обязательно проедет парень с накачанными икрами, крутящий педали велосипеда, – без рубашки, зато в бейсболке, надвинутой на глаза, и солнцезащитных очках. В велосипедной корзине он всегда что-то перевозит: то радио, то толстого кота, скучающе оглядывающего окрестности.

Лодки у пристани – несчастные беженцы, облепленные усоногими; их корпуса похожи на ржавые торпедные снаряды. На них еще можно, хоть и с трудом, прочитать названия: «Капитан Безразличия», «Речной Цирроз», «В достойных морях». По краям свисают рыболовные сети, а на палубе, заросшей мхом, валяются крабовые ракушки.

На побережье в линию выстроились дома со штормовыми окнами и спутниковыми антеннами на крыше. Земля испещрена следами от шин вездеходов и усеяна пивными бутылками, оставленными их водителями и пассажирами.

Бары здесь работают всю ночь, не закрываясь до тех пор, пока есть желающие платить за выпивку, и к черту законодательство. Тут курят, пьют, изменяют своим супругам с супругами чужими, выкрикивают расистские ругательства вместо приветствия.

Женщин здесь обычно называют «малышка», «куколка» или «детка», а те и не против: для них это естественный порядок вещей. Словно когда-то давно их матери объяснили им, что так уж устроен мир, и теперь они тянут эту ношу на своих сгорбленных спинах, как мешки с зерном.

Здесь круглый год пахнем морем; летом этот противный солоноватый запах особенно невыносим. Пляжи усеяны пустыми раковинами моллюсков, а в воздухе собираются в рой поденки. Устриц здесь так много, что они возвышаются огромными наростами над поверхностью воды, будто на берег движется стая горбатых китов. Иногда в камышах можно найти дохлую чайку, запутавшуюся в леске, с неестественно вывернутым красным клювом и выпирающим слепым белым глазом.

* * *

Ребекке я сказал, что еду в Балтимор, чтобы встретиться с одним из капризных клиентов Брюса Моррисона. Она ничего не знала ни про вчерашний звонок, ни про сообщение, в котором Дейл прислал мне свой адрес. Собираясь в поездку, я несколько раз извинился за столь внезапный отъезд в субботу утром и уточнил, что не знаю, когда вернусь. Ребекка пробормотала несколько нецензурных ругательств в сторону Моррисона, который, как она думала, заставляет меня так перерабатывать, и отправилась делать мне в дорогу сэндвичи.

Я не совсем соврал: я действительно доехал на поезде до Балтимора, с его путаницей складов, пострадавших от пожаров, соляными курганами, похожими на Эверест, и извилистыми бетонными бастионами, похожими на строения из постапокалиптического кошмара. Но оттуда я, взяв напрокат машину, поехал по девяносто пятой автомагистрали до пятидесятой трассы, проходившей по Бэй-Бридж.

Я ехал над Чесапиком, вылепленным из битого стекла и плавленого металла, и видел перед собой на горизонте неподвижное скопление грузовых судов.

* * *

Первые восемнадцать лет своей жизни я провел в Кингспорте – маленьком, ничем не примечательном рыбацком городке, прятавшемся за кукурузными и пшеничными полями. Вокруг одни склады и автозаправки. Вдали – скалы и камышовые поля, восточный берег Мэриленда. Здесь все зарабатывали на жизнь на берегу залива: кто ловил крабов, кто – рыбу, кто – устриц. Лодки выходили в море еще до рассвета и возвращались к ужину, с уловом или без.

В детстве я часто лежал без сна, слушая, как они печально бьются о причал на другом конце города. Этот заунывный стук проникал в мою комнату через окно вместе с легким морским ветерком.

Если идти по Риббон-роуд, ведущей прямо к скалам Грейси-Пойнт, вдали увидишь маяк. В ясную ночь он сияет посреди темного залива, как перст Божий, а когда сгустится туман, маяк похож на незатушенный окурок, догорающий вдалеке.

Шесть лет назад, когда мой отец умер, я унаследовал дом, в котором вырос. Ветхое фермерское жилище, практически ранчо, принадлежавшее нашей семье уже несколько поколений. Единственный дом на множество акров земли, скрытый за густыми деревьями и низким забором, покрытым ядовитым плющом.

Мой отец тоже был адвокатом. Всю жизнь проработал в этом маленьком городке, хотя ему легко удалось бы добиться большего, устроившись в крупную фирму. Но карьера его никогда не волновала. Он посвятил большую часть своей жизни воспитанию единственного сына. А еще он был очень хорошим человеком.

Отец работал на дому, переоборудовав под офис одну из комнат. Над нашим крыльцом висела простая деревянная табличка: «Э. Лаример, адвокат».

Юристов обычно представляют просиживающими за столом целыми сутками, но отец не избегал физического труда. Когда он не готовил юридические документы и не давал советы по расторжению брака, Эрнест Лаример занимался своим старым домом – поддерживал его в максимально пристойном состоянии. Он чинил все сам, даже когда дело касалось электрики, сантехники или чего-то еще, где требовались руки профессионала. У меня остались яркие воспоминания о тех вечерах, когда он разбирался с очередной поломкой, – как пот стекал по его широким плечам, как он сосредоточенно щурил стального цвета глаза и хмурил брови.

Последний раз я видел этот дом – да и город, – когда приезжал хоронить отца на кладбище у церкви Святого Григория. Прошло уже целых шесть лет, и я давно про этот день не вспоминал. Но теперь, стоило повернуть руль и выехать на такую знакомую песчаную дорожку, я почувствовал, что эмоции, пережитые в тот день, возвращаются.

Конечно же, дом остался прежним, но теперь он казался каким-то обезличенным и тусклым, как образ из почти забытого сна или как маяк на Грейси-Пойнт в холодные, туманные ночи.

Я понятия не имел, что делать с домом после смерти отца, но все-таки пока не решился его продать. К тому моменту я уже жил в Нью-Йорке, так что пришлось нанять человека, который бы стриг газон, обрезал живую изгородь да и вообще следил за тем, чтобы дом не превратился в кучку пепла, пока я буду раздумывать, как с ним поступить.

Все эти годы я исправно, каждый квартал, перечислял зарплату Гилу Уоллесу, местному смотрителю.

Подъехав к дому, я увидел ржаво-красный пикап, косо припаркованный на краю подъездной дорожки.