Шпионская леска - Лен Дейтон

— Привет, Джонни, — сдержанно поздоровался Вернер.

Джонни с Вернером недолюбливали друг друга, явно недолюбливали: Вернеру не нравилось, что Джонни ленив, а Джонни — что Вернер богат.

— Все в порядке? — спросил Джонни.

Он согласился служить у меня в качестве охранника в обмен на мое согласие давать ему уроки немецкого языка. Уж не знаю, кто из нас выгадал — скорее всего никто. Джонни, в свое время будучи ревностным марксистом, эмигрировал в Восточный Берлин, но его пламенная вера не выдержала тамошних суровых нравов. Перебравшись в западный сектор, он, подобно многим, успешно претворял в жизнь собственную философию — замысловатый коктейль из экологии, поп-музыки, восточной мистики, наркотиков и ненависти ко всему американскому.

— Спасибо, Джонни, все в порядке, сейчас вот спать ложусь, — ответил я.

— К вам пришли, — сказал Джонни.

— В четыре утра? — Вернер уставился на меня в недоумении.

— Имя? — спросил я.

Со двора донесся шум. Я выглянул в окно и увидел, что дверь соседнего подъезда с грохотом распахнулась, вылетевший во двор мужчина растянулся на грязном асфальте. И тут же на пороге появилась женщина лет сорока, в мини-юбке и в лифчике, а следом за ней длинноволосый парень с бутылкой в руке. Они немного постояли, склонившись над телом поверженного противника, — при этом женщина легонько поддала лежащего ногой под ребра, — затем скрылись в подъезде. Через несколько минут дверь снова распахнулась — женщина, не выходя из подъезда, вышвырнула во двор шляпу, пальто и брезентовую сумку. Парень вышел с банкой воды и выплеснул ее на голову мужчине, все так же лежавшему лицом вниз на грязном асфальте. Потом вернулся к ожидавшей его женщине, и дверь за ними с шумом захлопнулась.

— Он же замерзнет! — воскликнул Вернер.

Словно услышав его слова, мужчина зашевелился, привстал на одно колено и медленно поднялся на ноги. Подобрав свои пожитки, он побрел прочь от подъезда, опираясь рукой о стену…

— Говорит, что пришел к вам по делу, — подчеркнуто невозмутимо продолжал Джонни, явно давая понять, сколь ничтожны в его глазах соседи-силезцы с их вечными скандалами.

Я кивнул. Когда кто-нибудь говорит, что пришел ко мне по делу, я сразу же вспоминаю коричневые конверты с грифом «конфиденциально»

— Я велел подождать ему наверху, у Шпенглера, — выдержав паузу, закончил Джонни.

— Не мешало бы на него взглянуть, — бросил я.

Я поднялся вверх по лестнице. В этом старом берлинском доме квартиры не имели номеров, но мне было известно, где живет Шпенглер. Дверной замок сломали давным-давно, и я, даже не постучав, открыл дверь. На полу сидел Шпенглер — молодой алкоголик, страстный поклонник шахмат; однажды Джонни за участие в какой-то политической демонстрации отвезли в полицейский участок, где он и познакомился со Шпенглером. В этой комнате стояла какая-то особенная вонь. Шпенглер держал в руке бутылку и лакал яблочный шнапс прямо из горлышка. Сидевший на единственном стуле человек, казалось, старался как можно дольше задержать дыхание. На нем было модное пальто из тонкой кожи, коричневые перчатки и коричневая же фетровая шляпа.

— Привет, Бернд, — едва глянул в мою сторону Шпенглер. В одном ухе у него кольцо, на носу — очки в тонкой металлической оправе, а на плечи ниспадали сальные длинные волосы. Настоящего его имени не знал никто. Говорили, что родом он из Швеции, но по приезде в Германию вздумалось ему поменяться документами с одним немцем по фамилии Шпенглер, что позволяло, между прочим, кое-что заработать, так как настоящий Шпенглер отправился в США. Чтобы труднее было распознать в нем самозванца, Шпенглер отпустил пышную бороду.

— Вы меня ждете? — спросил я мужчину в фетровой шляпе.

— Сэмсон? — Он поднялся со стула. Оглядел меня с ног до головы. — Здравствуйте. Моя фамилия — Тичер. Мне надо кое-что вам передать.

Безупречное английское произношение, брезгливо поджатые губы — всем своим видом Тичер как бы говорил, как омерзительны ему трущоба и ее обитатели, возможно, и я в том числе. Бог знает, сколько времени он тут проторчал… Что ж, он заслужил «отлично» за подобную усидчивость.

— Передать? Что именно?

— Я…

— Не беспокойтесь. Мозги Шпенглера уже давно разложились под воздействием алкоголя. — Услышав мои слова, Шпенглер расплылся в блаженной улыбке.

Посетитель еще раз недоверчиво осмотрел комнату, наконец заговорил:

— Завтра утром должен кое-кто приехать оттуда. Фрэнк Харрингтон просит вас прийти. Он гарантирует вам свободу.

— Завтра воскресенье, — напомнил я Тичеру.

— Совершенно верно, воскресенье.

— Куда я должен прийти?

— Пойдем вместе. Встретимся в девять, идет?

— Отлично.

Он попрощался и направился к выходу, придерживая руками полы пальто. Наверное, комната Шпенглера казалась Тичеру рассадником инфекций и он не хотел их подцепить.

Может быть, Тичер ожидал, что я запрыгаю от радости? Еще бы, опытный спецагент, долгое время слывший неблагонадежным, и вдруг — приглашение на встречу с перебежчиком с Востока… Гнев отдела неожиданно сменился на милость — такое случалось не часто.

— Ты пойдешь? — спросил Вернер, едва захлопнулась входная дверь. На всякий случай он выглянул с балкона — убедиться, что гость действительно ушел.

— Пойду.

— Не боишься ловушки?

— Они и так знают, где меня искать.

Действительно, визит этого щеголя Тичера означал, что Фрэнк без труда может найти меня, как только ему это потребуется.

— Выпей глоточек! — раздался голос Шпенглера.

Он по-прежнему сидел на полу, прислонившись к стене: очки его сползли на кончик носа. Шпенглер был поглощен шахматной партией: недавно он достал новые батарейки к своему карманному компьютеру и теперь увлеченно нажимал кнопку, хмурил лоб, обдумывал следующий ход, нажимал другую, снова хмурясь. Кабы не хронический алкоголизм, быть бы ему шахматным чемпионом.

— Спасибо, не хочется, — улыбнулся я. — Пойду-ка лучше вздремну.

Глава 2

Даже с завязанными глазами я мог бы догадаться, что нахожусь в «конторе» — доме «под крышей». Вернер однажды сказал, что эти дома «насквозь пропахли электричеством». Он имел в виду застоявшийся запах пыли, аккумулировавшей в себе статическое электричество. Пыль эта была повсюду: на никогда не раскрывавшихся ставнях, на тяжелых портьерах, в толстых коврах… Мой отец, напротив, уверял,