Храмы веселья - Кейт Аткинсон

– Ах, дитя мое, – сказал он. – Не хотите ли войти?

* * *

– О, привет, вот ты где, – сказала Флоренс, когда Фреда упала на стул напротив нее в «Лайонс корнер хаус» на Ковентри-стрит. – Как все прошло в «Адельфи»? Тебя взяли?

Флоренс методично перерабатывала тарелку сдобных булочек. Она ела медленно, тщательно пережевывая, подобно корове на пастбище.

– Нет, не взяли, – сказала Фреда.

Во рту так пересохло, что она едва могла говорить. На языке до сих пор ощущался железный привкус крови. Сердце колотилось, потому что она почти всю дорогу от Стрэнда бежала, будто за ней гнался сам дьявол. Она сбросила пальто и сумку на соседний стул и стала обмахиваться салфеткой.

Жующая Флоренс не замечала состояния подруги.

– Ну, не повезло, – сказала она. – Наверняка тебе скоро предложат другое прослушивание. Съешь булочку.

У Фреды подкатило к горлу.

– Мне надо в туалет, – пробормотала она и ретировалась в сторону уборных.

Дамская комната в «Лайонс» на Ковентри-стрит была особенно великолепна, с большими мраморными раковинами, кристально прозрачными зеркалами и отделкой красным деревом тонкой работы. Мыло тоже приятно пахло, не то что карболовое в пансионе, и обычно, приходя сюда, Фреда старалась насладиться удобствами на полную катушку.

Только не сегодня. Сегодня она сразу бросилась в туалетную кабинку и исторгла содержимое желудка в унитаз.

Горячие слезы жгли глаза, но она не собиралась удостаивать Оуэна Вэрли таким драгоценным даром. Сейчас, стоя на коленях на холодном жестком кафеле дамской комнаты «Лайонса», Фреда была несчастна как никогда в жизни. Словно душу исторгли из нее вместе с содержимым желудка.

«Да было ли в самом деле это прослушивание?» – гадала она. Если и было, то точно не для пьесы. Какая же она дура! Даже мышь не бросается так беспечно в мышеловку с приманкой.

* * *

– Закрой за собой дверь, дорогая, – сказал Оуэн Вэрли.

Он спросил ее имя и возраст, на что она ответила «шестнадцать», как говорила с двенадцати лет. Она решила изобразить лоск искушенной столичной девушки. Слово «столичный» она переняла у мисс Шербурн. Противоположность отвратительному «провинциальному», очевидно. Хозяин кабинета, казалось, не заметил ее попыток изобразить светскость.

– Итак, Флора, – сказал он, – значит, ты хочешь стать актрисой?

– Вообще-то Фреда, мистер Вэрли, хотя мой сценический псевдоним – Фэй ле Монт. – (Мисс Шербурн говорила, что у каждого должен быть сценический псевдоним.) – Вообще-то я танцовщица. Мисс Шербурн устроила мне прослушивание.

– Мисс Шербурн?

– Академия танца Вэнбру.

– Да, конечно, я ее хорошо знаю. Значит… танцовщица, а? – Затем он спросил, приходилось ли ей выступать раньше, и она ответила:

– О, я довольно много выступала, мистер Вэрли. В провинции, конечно, – небрежно добавила она, решив, что лучше сразу озвучить этот конкретный недостаток.

Она достала из сумочки папку – из той самой сумочки, которой вскоре предстояло сыграть роковую роль. Фреда была казначеем в их паре и хранила в старой сумке Ванды и общие денежные запасы, и украшения миссис Ингрэм, поскольку в пансионе на Генриетта-стрит не было надежного тайника. Фреда носила сумку, перебросив длинный ремень через плечо, как партизан – патронташ. Любому желающему вырвать у нее сокровище на улице пришлось бы биться не на жизнь, а на смерть.

Папка, извлеченная из драгоценной сумки, также содержала портфолио последних сценических фотографий Фреды. Она вручила папку Оуэну Вэрли, который положил ее на стол, не взглянув. Фреда принялась перечислять некоторые постановки, в которых участвовала, но не успела дойти даже до «Гензеля и Гретель» трехлетней давности, где играла, как обычно, деревенское дитя, танцующее у майского шеста. Фреда справилась бы с ролью Гретель куда лучше выбранной актрисы. (Той было двадцать пять лет!)

Оуэн Вэрли прервал ее словами:

– Ты бойкая малышка, а?

– Разве?

– Будь добра, Флора, приподними юбку.

– Простите?

– Твои ноги, Флора. Дай мне посмотреть на твои ноги, дорогая.

Что ж, рассудила Фреда, возможно, желание увидеть ноги танцовщицы не так уж странно. У танцовщиц все крутится вокруг ног, без них не станцуешь, верно? И еще в Вест-Энде, вероятно, все не так, как в других местах. Она несколько нерешительно приподняла юбку до колена. Многие женщины в Лондоне носят юбки именно такой длины, подумала она.

– Выше, дорогая. Немного бедра, пожалуйста.

Фреда раньше как-то не задумывалась о том, что у нее есть бедра. Она воспринимала свои ноги как нечто цельное, сверху донизу.

– Отлично, Флора. Еще чуть выше. Не стесняйся, тут все свои, верно?

И, как лягушка пассивно сидит в кастрюле, пока вода нагревается, так и Фреда постепенно подтягивала юбку все выше, словно медленно поднимающийся театральный занавес. Фреде становилось все неприятней, но по ее телу хотя бы не шарили щупальцами.

– Превосходно, – пробормотал Оуэн Варли, багровея. – А теперь блузку, дорогая.

– Блузку? – Фреда решила, что ослышалась. Он же из руководства, как ему не стыдно!

– Да, блузку, то, что на тебе надето сверху. Снимай, дорогая. Мне нужно увидеть твои достоинства.

Фреда дрогнула. Столица, подумала она и расстегнула верхнюю пуговицу. Вода начинала закипать. Фреда потрогала вторую пуговицу, а затем сказала:

– Нет, простите, мистер Вэрли, я не могу.

– Не будь глупышкой. Давай же.

– Нет.

Он с усилием поднял громоздкую тушу со стула, и Фреда в ужасе ахнула при виде его расстегнутых брюк. «Висюльки» Ванды внезапно показались легкомысленно неподходящим термином для чего-то похожего на сырые бычьи потроха. Чем он занимался под прикрытием стола? Фреда повернулась, чтобы уйти, выпрыгнуть из кастрюли, но Вэрли был поразительно проворен для человека его размеров, и не успела она добраться до двери, как он перехватил ее, прижав к стене, и всей громадной тяжелой тушей придавил так, что она даже дышать не могла.

К удивлению Фреды, ее мысли неожиданно перенеслись к Маргарет Клизероу, католической мученице из Йорка, которую задавили насмерть – приплюснули дверью, а сверху навалили большие камни. Фреда знала эту историю только потому, что Ингрэмы католики. По ее опыту, никто, кроме католиков, не интересовался мучениками. Дверь мучители взяли из собственного дома Маргарет Клизероу – странная деталь, всегда интриговавшая Фреду. Она решила, что лучше бы ее придавили дверью, все равно чьей, чем слоновьей тушей Оуэна Вэрли.

– Ну давай уже, – брызгал он слюной, сражаясь с ее одеждой.

Фреда чувствовала, как толстые холодные пальцы шарят по ее телу в местах, где им совершенно нечего делать. Домогательства мистера Птицесвиста казались ничтожными по сравнению с этим. Меня подвергают поруганию, подумала Фреда. Она и не подозревала, что это слово входит в ее лексикон.

– Будь хорошей девочкой, – хрюкнул Оуэн Вэрли. Голос звучал так, будто он задыхался.

Кто-то из них