Осень возмездия - Андреас Грубер

Пуласки коротко кивнул, и разговор взяла на себя Микаэла. Некоторое время они говорили по-чешски, и Пуласки разобрал только «fosfor» и «tetování» — последнее, видимо, означало «татуировка».

Пока они беседовали, он оглядывал лавку и заметил множество книг на немецком. Древние, зачитанные до распада издания Кафки, Майринка, Верфеля и Киша. При виде их он вдруг подумал, что книги переживают людей всего на несколько столетий, прежде чем сами обращаются в пыль.

По тону разговора было ясно: старик не расположен к откровенности. Когда Микаэла заговорила резче, хозяин лавки тоже вспылил. Казалось, ещё мгновение — и он выставит их за дверь. Пёс уже насторожил уши.

Микаэла что-то ответила, и тогда лавочник открыл дверцу шкафчика под прилавком и положил на стол обрез с коротко отпиленными стволами. Словно этого было мало, пёс поднялся и оскалился.

— Тихо! — приказал мужчина по-немецки, и пёс успокоился.

Микаэла тоже умолкла и повернулась к Пуласки. По её выражению лица он понял: поездку в Прагу, как и номер в отеле, они вполне могли бы себе сэкономить.

— Да пошли вы… в вольном пересказе Гёте, — тихо прорычал мужчина из-за прилавка.

У него был мягкий саксонский акцент, с удивлением отметил Пуласки.

Он подошёл ближе, не выпуская из виду ни ружьё, ни руки старика.

— Вы родом из Дрездена? — спросил он.

— Из Хемница, — удивлённо ответил тот.

— Красивый город.

Пуласки постарался придать речи саксонский выговор и протянул мужчине руку. Рукопожатие оказалось крепким.

— Я из Дрездена, но уже много лет живу в Лейпциге. Что же занесло вас сюда? Дайте угадаю.

Он окинул собеседника взглядом.

— Любовь?

— А разве не любовь всегда распоряжается нашей жизнью? — ответил мужчина. — Хемницкий футбольный клуб ещё существует?

— «Небесно-голубые»? — Пуласки рассмеялся. — Лучше не спрашивайте.

Некоторое время они говорили о футболе и старых временах ГДР. Мужчину звали Вальтер — так же, как Пуласки, — но больше двадцати лет назад он открыл в Праге этот букинистический магазин под именем Ми́лан.

Пока они беседовали, пёс снова улёгся на своё место.

— Доставьте мне удовольствие, выпейте со мной по глотку, — сказал Ми́лан, и прозвучало это скорее как требование.

Он достал из-под прилавка бутылку сливовицы и две рюмки. Микаэлу при этом демонстративно не замечал. Похоже, свой сливовый самогон он тратил не на каждого.

Когда Ми́лан наполнил рюмки до краёв, они опрокинули их одним махом.

— У-у-ух, — простонал Пуласки. — Сам гонишь?

Ми́лан кивнул на люк, на котором лежал пёс.

— В подвале. Там благородная капля лучше всего зреет.

Он снова налил.

Хорошо, что они взяли номер в отеле, — подумал Пуласки. Если Ми́лан намеревался прикончить всю бутылку — а выглядело именно так, — за руль он уже не сядет ни за что.

Пока они разговаривали, пили и чокались за старые времена, Пуласки заметил, что из-под расстёгнутого воротника рубашки Ми́лана выглядывает чёрный зубец татуировки. Пора было переходить к делу.

— Вы один из немногих, кто делает фосфорные татуировки, — наугад предположил Пуласки.

Ми́лан скривил рот.

— Вы из полиции?

Пуласки кивнул. Этот человек был ему симпатичен; к тому же он казался прямым, и лгать ему не хотелось.

— Уголовная полиция Лейпцига. Но сейчас я здесь не по службе.

Он взглянул на Микаэлу, которая всё это время изумлённо наблюдала за ним.

— Мы ищем её дочь. И у человека, который мог бы вывести нас на неё, предположительно есть фосфорная татуировка на груди.

— Сигару? — спросил Ми́лан.

— Спасибо, бросил.

Пуласки вытащил из кармана спрей и демонстративно встряхнул его.

— Мне бы тоже не мешало, — проворчал Ми́лан, но всё равно закурил сигару и с наслаждением затянулся.

В тот же миг он закашлялся так, что у него выступили слёзы.

— Жена умерла четыре года назад, — продолжил Ми́лан. — Да и мне самому недолго осталось. Книжное дело нынче более чем скудное; почти никто не знает, какие сокровища здесь лежат. А всё-таки одной поэзией и лирикой мужчине не прожить. Приходится подрабатывать как умеешь.

— Татуировками? — предположил Пуласки.

Ми́лан кивнул.

Пуласки улыбнулся Микаэле. Та всё ещё совершенно ошеломлённо следила за разговором мужчин.

Вот тебе и чешский как родной. Вот тебе и преимущество на своей территории. Одни беседы ведутся под прицелом, другие — с сигарами и сливовицей.

Второй способ здесь явно оказался успешнее.

— Что ты хочешь знать? — спросил Ми́лан, внезапно перейдя с Пуласки на «ты» после очередной рюмки.

— Мужчина, которого мы ищем, высокий, носит пальто. Почти наверняка немец. Должно быть, состоятельный. Возможно, с хорошими манерами, элегантный, — сказал Пуласки, складывая воедино все кусочки мозаики, о которых узнал от Александры и Зоэ.

— Ничего себе. Много же вы выяснили.

Пуласки проигнорировал насмешку.

— К сожалению, больше мы ничего не знаем.

— И у него фосфорная татуировка на груди, — добавила Микаэла.

Ми́лан вздохнул.

— На татуировках тоже не озолотишься. Но за УФ-тату и фосфорные люди платят хорошие деньги. Тут кое-что перепадает.

Он попыхтел сигарой и снял с губы табачную крошку.

— За последние годы я многим набивал фосфорные рисунки. Кисти скелета — популярный мотив. Ещё пламя, слёзы, надписи готическим шрифтом. Под описание богатого элегантного мужчины тоже подходят несколько человек. Некоторые даже хотели скорпиона, и…

— Скорпиона? — повторил Пуласки.

Он коротко взглянул на Микаэлу и понял, что она думает о том же.

— Это мог быть один из них, — сказала она.

— Возможно… — Ми́лан задумчиво провёл рукой по бороде. — Правда, никого со скорпионом на груди среди них не было.

— Он мог сделать его позже, — предположила Микаэла.

— Кого ты помнишь? — продолжал допытываться Пуласки.

— Уф-ф… да было четверо, пятеро мужиков. Например, однажды пришёл один — принёс собственные колпачки с краской и велел использовать их.

— С фосфором?

— Да. Тёмно-красным.

— Как он выглядел?

— Понятия не имею.

— Акцент?

— Акцент? Никакого. Он мало говорил. Мы общались по-английски.

— Когда это было?

— Лет… хм… жена тогда уже год как лежала в земле. Значит, три года назад. Примерно в это время года. Листва на улицах. Мелкий дождь, сырость. В воздухе стоял запах бренности.

Когда Ми́лан погружался в воспоминания, он становился настоящим поэтом.

— А мужчина? — напомнил Пуласки.

— Да, мужчина. На