Кодекс Данте - Ник Тошес

Тогда же, когда он позволял себе или бывал принужден обстоятельствами посмотреть на другие места своего труда, – например, надеясь увидеть их в озарении нового света или в порыве самобичевания, – то натыкался лишь на изъяны ритма и насилие над рифмой: много мелочного и преходящего, мало великого и вечного; много искусной риторики, мало порывов души. Если бы мог он ухватить ритм и рифму той страшной бури с грохочущими волнами и несущимися по небу безумными тучами, той ночи, когда листья его стихов трепыхались, летели и падали в жадно ревущее море. Вот где была поэзия. Если бы мог он ухватить, вырвать, отнять у той ночи весь грохот и всю значимость момента и придать тот пульс и тот размер своему труду. Если бы его поэма, то, что осталось между выкованными им из плавкого золота и рева собственной души началом и концом, достигла таких благословенных высот.

Тогда у него получилась бы песнь о розовом румянце и темной воинственности облаков, о profumo di forza[77] шевелящего сосны и трогающего полевые цветы ветра, о брызгах моря и соленых слезах смертных. Тогда его стих, как та бурная ночь, сам бы пожирал и рвал, катясь вперед несокрушимыми волнами рифмы. Тогда блаженство счастья и свирепость дикости сошлись бы в танце, тогда жестокость и красота улеглись бы на твердь неведомого, обсидиан и жемчуг под всесокрушающим молотом ритма, и тогда сияющая пыль закружила бы в тонких лучах стиха. Если бы только tre bestie свободно понеслись по кругам и сферам. Если бы только Il Veltro стал его проводником.

Но нет, вместо этого он поступил как школьник, руководствующийся не Божьей бурей, а строгими правилами ремесла и плана. Он не позволил себе служить сосудом Господа. Где еще найти такого глупца, выдумавшего и построившего банальный и нелепый соломенный домик, не подведя под него никакого основания, и при этом наивно полагавшего, что дыхание Бога и Космоса услужливо подстроится под его усеченное видение, contra naturam[78], а не сметет его как пушинку?

Если бы у него хватило сил начать все заново. Но нет, он не внимал Богу в себе, он не внимал Богу вне себя, он не внимал небесам. Он внимал той части себя, которую самонадеянно, высокомерно и слепо принял за Бога в себе, который, через него, написал начало и конец, а потом отвернулся от него.

– Non lo sо.

– Что касается вашей загадки, то я поразмышлял над ней и не могу сказать, что нашел ответ.

– Загадка. – Старик произнес это слово так, словно уже забыл, о чем говорил. Потом тон его голоса изменился на тон голоса человека, стоящего перед свежевыкопанной могилой. – Увы, загадка.

– Да. У меня нет ответа, хотя размышления над ней привели меня в опасное место, где обитают нечестивые догадки.

– Тогда ты знаешь ответ, но не осмеливаешься произнести его.

Поэт, рассматривавший каменный пол, поднял голову, отвернулся, потом посмотрел в глаза старика.

– Да, ты знаешь ответ, – повторил еврей, когда его глаза встретились с глазами гостя.

– Ответ тот же, что и на загадку Сфинкса. Ответ – человек.

Поэт медленно покачал головой, опустил глаза на пол, потом посмотрел на собеседника.

– На третий день Он восстал из мертвых.

– А почему Он предпочел восстать из мертвых так, чтобы это могли воспринять глаза людей?

Гость не стал спешить с ответом, потому что слова, пришедшие на ум, могли показаться детскими. Но вера дала ему голос.

– Потому что хотел убедить их в том, что Он есть Бог.

– А разве те, кто почитал Его таковым, нуждались в доказательствах?

– То, что вы говорите, полная ересь, и говорите вы так только потому, что вы еврей.

– И Он вознесся на небеса.

– И Он вознесся на Небеса.

– Духом или in corporis[79]?

– Об этом ничего не сказано.

– А что думаешь ты?

– Ничего.

– Ты не хочешь поделиться своим знанием со мной или просто не знаешь?

– Я не знаю.

– Но как тебе кажется?

– По-моему, Он вознесся только духом.

– На Небеса.

– Да, на третий день Он вознесся на Небеса, чтобы воссесть по правую руку от Господа.

– И об этих самых Небесах ты написал в своей «Комедии»?

– Нет. Я описывал то, что пришло из меня самого, то, что приоткрылось мне: источающий аромат лепесток и колышущуюся на ветру сосну, грустное мерцание вечера и несбыточные мечты.

И тогда, впервые за все время, поэт рассказал старику о восьми небесах и о девятом небе и о том, что вошло в него под небом безграничности.

– Разве тебе недостаточно этого Неба?

Гость помолчал, потом со спокойной твердостью сказал:

– Нет.

– В ваших книгах много говорится о рае и аде, а в наших этого нет. Подобно тебе мы считаем, что рай находится здесь, на земле, что он в даре, доставшемся нам от Бога, как, впрочем, и ад.

Поэт повернулся к нему и с той же спокойной твердостью спросил:

– Вы верите, что Он, тот, кого мы называем Иисусом, был Богом?

Еврей ответил сразу, без паузы на раздумье, и так же твердо и уверенно:

– Да.

Поэт посмотрел на него так, как будто стремился понять.

– Тогда вы христианин.

– Нет.

– Как же можно, признавая, что Он был Богом, пришедшим к вашему народу, Спасителем, не исповедовать новую веру?

– Я отвечаю так: согласно моей вере, ты такой же Бог, как и еврей по имени Иешуа. Я отвечаю так: каждый на земле, кто дышит, есть Бог. Я отвечаю так: вера – всего лишь родимое пятно, пуповина, связывающая нас с определенным местом и временем, которую редко кому удается перерезать. Если бы кто-то из нас, ты или я, родился и издал первый крик на арабской земле, то он был бы мусульманином. А если бы твоя или моя душа появилась на свет в давние халдейские времена, то мы, ты или я, преклоняли бы колени перед другими, незнакомыми нам богами. Я, как видишь, родился с маской еврея; ты, с твоими бледными тосканскими чертами, принадлежишь народу, некогда поклонявшемуся другим богам, а затем поверившему в простого еврея, провозгласившего себя Богом. – Старик мягко улыбнулся и взглянул на поэта. – Глядя на твой нос, я бы не удивился, узнав, что кровь распинавших смешалась в тебе с кровью распятого. – Заметив, что гость никак не отозвался на его слова, еврей придал своему голосу прежнее достоинство. – Если ты веришь в букву Книги Бытия, то должен верить и в то, что мы все, все до единого, потомки одних родителей, что у нас общие предки, общий отец и общая мать. Есть такие, кто