Кодекс Данте - Ник Тошес

считает, что до Евы у Адама была другая супруга. Сам я верю, что Бог создал мужчину и женщину из единого. В Книге Бытия нет ничего, что противоречило бы этой вере. Как сотворил Он в один день солнце и звезды, а в другой свет и тьму, так и свет и тьма должны быть отличны от дня и ночи: они должны быть светом и тьмой души. Верю, что сотворение мужчины и женщины подобно разделению надвое души: без одной половины не может быть другой. Мужчина желает женщину, и женщина желает мужчину, и каждый ищет утраченную часть себя, чтобы стать целым и единым, как когда-то.

Когда мужчина смотрит на женщину, он смотрит на себя, и когда женщина смотрит на мужчину, то тоже смотрит на себя. По-моему, Бог не мужчина и не женщина, он един, как та его часть, что живет в нас. По-моему, мы все заблуждаемся, относя Бога к мужскому роду, как относим к тому же роду и ветер, но таковы уж особенности нашего языка, воспринимающего, например, мудрость – sophia, sapientia – как женское.

Быстрый переход с одной темы на другую смутил поэта, сбил с толку, и потому, когда старик обратился к нему с вопросом, он оказался неготовым дать ответ.

– И раз уж мы завели речь о едином целом, не имеющем пола, но разделяемом на мужскую и женскую половины, то как ты объяснишь резкие слова своего еврея, обращенные к женщине, из лона которой он вышел: «Отойди от меня, женщина, Я не знаю тебя».

И спросил старец:

– Это ли есть Слова Любви?

Поэт молчал.

– Смею сказать, тот, кого вы называете Иисусом, говорил почти как обезумевший маг. Вы же называете его мудрецом. – Не дождавшись ответа, старик продолжил: – Эти слова вашего еврея, как и другие, произнесенные на кресте, нужно воспринимать в высшей степени серьезно.

Оба молчали весьма долго.

– Дай мне конец, назови последние слова твоей песни.

– Ничьи глаза не видели этих слов, и ничьи уста не произносили их, кроме моих. Нельзя заканчивать то, что еще не доделано.

– Не нужно стыдиться своего творения. Сами судьбы наши определены до того, как дыхание покинет нас. К тому же, не забывай, наши скреплены клятвой смерти. Твои слова останутся тайной, которая умрет со мной.

– Тогда чего же вы хотите?

– Может быть, я увижу то, что видел ты.

Поэт уже приоткрыл рот, словно собираясь заговорить, но остановился, услышав, как бьется его собственное сердце. Приоткрытые губы шевельнулись.

– Закроем глаза, – тихо приказал он, – потому что слова эти я ношу с собой, ясно запечатленные в памяти.

Старик закрыл глаза, и поэт сделал то же самое, и так они еще сидели какое-то время в тишине. Гость ждал, пока тишина не призовет тьму, чтобы стихи пришли из этой тьмы.

Поэт сделал паузу, и голос его упал до шепота.

О вечный Свет, вместивший Сам в Себя,

Себя постиг Ты и Собой постигнут

И, Сам постигший, царствуешь любя!

Сей ход кругов, что, быв Тобою двигнут,

Предстал к Тебе как отраженный свет,

Едва моим он взором был достигнут,

Внутри себя и в собственный свой цвет

Одеянный, наш образ мне представил,

Так что мой взор был весь к нему воздет.

Как геометр, что весь свой ум направил,

Чтоб круг измерить, и в уме своем

К тому найти не может нужных правил, —

Таким я был при новом чуде том:

Желал прозреть, насколько соразмерен

Наш образ с кругом, как вместился в нем;

Но был бы крыл моих полет потерян,

Когда б очей моих не поразил

Блеск молнии, и им я был уверен.

Мечте высокой тут не стало сил;

Но все желанья, дум моих все бездны,

Как колесо, уж дух Любви кружил —

Тот Дух, что с солнцем движет хоры звездны.[80].

Последний звук ушел с его дыханием в обступившую их тишину, как шепот самих звезд в сердца людей; длинный, протяжный вздох, рожденный этим звуком, покинул мир слов и растворился в бессловесности, перенесясь из обители людей в божественную сферу; тишайший шорох стал ветром, подхватившим невесту, чьим единственным желанием было обнять бесконечное, великое, невыразимое Всё.

Лицо старика осталось бесстрастным. Подняв голову, поэт увидел, что глаза его все еще закрыты. Затем черты еврея прояснились, он глубоко вздохнул, как будто нежный и могучий ветер вздоха захватил его и только теперь чувство ласкового прикосновения магии исчезло вместе с улетевшим, растворившимся в безмолвии шорохом.

– Слушая твой стих, я словно слышу легкий шаг Афродиты, выходящей на берег из мерно накатывающих волн гулкого ритма, расцвеченного божественным светом.

Никогда еще поэт не слышал более глубокой похвалы, а старик продолжал:

– Бог дышал тобой. Он позволил тебе приподнять завесу невыразимого, и то, что ты сделал, отмечено изяществом и силой, встречающимися реже, чем редко. Ты – один из избранных, и ты хорошо послужил Ему.

Польщенный похвалой и исполненный благодарности, поэт взглянул на еврея, и ему вдруг захотелось коснуться того, что все еще беспокоило его: несовпадения ритма, слабости некоторых звуков, а прежде всего последней строки, в которой он так и не посмел отразить еретическое видение земли, движущейся в небе вместе с солнцем и другими звездами.

– Одно небо может стать другим через легкое смещение оттенка или облака, и так продолжается вечно, пока совершеннейший рассвет одного дня не станет совершеннейшими сумерками бесчисленных будущих дней. Но божественность, явленная через человеческую душу, не может смещаться бесконечно, потому что музыка земного языка не бесконечна в оттенках и нюансах. Ты служил и ты страдал. Оставь все как есть.

Что до последних могучих, потрясающих слов, которые приведут твое тело на эшафот, а душу к спасению, то это самый удивительный, чудесный и опасный момент, загадка Божьего дыхания, тайна твоего служения и твоих страданий.

– Вы бы хотели, чтобы я оставил эти слова?

– Не знаю. Не я написал их, и не мне, стоящему у края могилы, судить, что делать с ними. Решение только за тобой, тем, кто дал им жизнь. А выбор, как уже было сказано, прост: солги и попадешь в ад, скажи правду, и тебя распнут.

Приходи ко мне с утренним светом, и я попытаюсь отблагодарить тебя за подарок.

Ты познал вздох. Ты стал поэтом. Ты подошел к словам, о которых я говорил,