Разрушение Формы - Ярослав Кирилишен

— По подсчётам врачей — недели, — сухо ответил Витторио Скарпа. — По моим — меньше. Я всегда считал точнее врачей.

Во дворе стало тихо. Антон не двинулся с места, но что-то в позиции его тела и развороте плеч изменилось. Так перестраивается машинально человек, понявший, что стоит не перед угрозой, а перед чем-то другим, чему пока нет имени.

— То же, что у мамы, — не спросила, а опознала Софи. — Тот же состав боли. Я слышала его двадцать лет назад через стену её палаты и запомнила навсегда. — Она сжала кулаки. — Когда ты узнал?

— Полгода назад.

— Полгода⁈ — Софи засмеялась — коротко и страшно. — Полгода назад. До встречи в Лионе. Ты приезжал ко мне, зная, — и предлагал мне пересмотр моей цены. Мне. А себе? У тебя же есть твой контрагент, папа, у тебя процедура, ты знаешь как. Что же ты не попросил за себя⁈

Старик молчал. Ветер прошёл по двору, качнул пустую верёвку.

— В Лионе я солгал тебе один раз, — сказал Скарпа. — Ты поймала ложь, я видел. Исправляю запись, пока… пока есть время. — Он стоял очень прямо, старик, разгибающийся по частям, и говорил ровно, по пунктам, ничего не смягчая, как читают опись, и Софи, слушая, поняла вдруг, у кого он выучил этот тон за месяцы полуночных разговоров. — Да, я мог просить за твою мать. Я знал на тот момент процедуру лучше всех живущих. Я приходил к ней в больницу с готовой формулой в голове. Четыре слова, Софи, всего четыре слова, и она бы жила. Однако я стоял у её кровати и не произнёс их. — Пауза. — Я постоянно напоминал себе о уставе ордена. Говорил, что цена неизвестна, а неизвестных цен я не готов платить. Говорил, что я не имею права, ведь, я представитель ордена, и знаю, чем это обычно кончается для семей. Красивые причины. Правильные. Я записал их в свой ежедневник в тот же вечер. Записал все три, по пунктам. Я нашёл эту страницу снова, когда начал пересчёт. — Он поднял глаза на дочь. — А под ними, Софи, тем же вечером, той же рукой, я записал четвёртую строку и тридцать лет делал вид, что её нет. Хочешь, скажу, что там?

Софи не ответила. Она стояла посреди двора как женщина, слышащая всю боль мира, и впервые выглядевшая так, будто хочет заткнуть уши.

— «Если я куплю ей жизнь, то она узнает, чем я занимаюсь. И уйдёт всё равно». — Скарпа проговорил это ровно, до конца, не опустив ни слова. — Вот моя настоящая причина, тридцать лет пролежавшая под тремя красивыми. Я не устав защищал, Софи. Я защищал себя от её взгляда. Твоя мать умерла, потому что я предпочёл остаться в её памяти человеком, которым я на самом деле не был. — Пауза. — Прозорливый мальчик написал мне о том, что «вы ошиблись один раз, давно, в самом начале, и теперь вся башня кривая». Ему всего семь лет, а он увидел то, что я прятал от себя тридцать лет. Я пересчитал всё, строка за строкой, с той самой страницы. Он оказался прав. Башня кривая от первой записи. И сносить её уже поздно, но можно хотя бы перестать достраивать.

Он замолчал. Софи смотрела на отца. Никто не слышал того, что слышала она внутри, но снаружи она таяла. Таяла медленно, болезненно, против своей воли.

— Зачем ты приехал, папа? — выдавила из себя Софи наконец. — Не к стене. Не за мальчиком. Я чётко слышу, что не за ним. Зачем?

— Ответить, — сказал Витторио Скарпа. — Мне написали письмо. Я всю жизнь отвечал на письма в срок и не хочу нарушать это правило перед самым закрытием счетов.

* * *

Внимание изучало светящуюся строку долго. Сотни лет старой книги оно пролистало, как пролистывают знакомое. Над новой записью оно остановилось так, как останавливаются над чем-то невиданным. Адам почувствовал, что строку не просто читают, а пробуют, поворачивают и ищут слабые места.

«Не вмешивайся, Адам Леван. Твоя запись ответит сама».

И запись ответила. Ей не требовались свидетели и клятвы, поскольку добровольное нельзя подделать. Доказательство оказалось вшито в саму ткань строки. Адам смотрел из-за присутствия и думал, что это похоже на монетку, которую кусают, чтобы проверить золото. Только тут кусали его слово, и слово держало.

Новый вопрос встал в воздухе.

Каковы правила новой книги? Какое их основание?

«Добровольность записи. Старый устав исполнял её формально. Новый исполняет полностью. Залоги для душ будут не обязательны, цены будут оглашены, платить за чужого сможет любой. Я предъявляю новую книгу как действующую. Первая запись внесена. Правила вступили в силу».

Адам осознал, как давление на него отступило и переместилось на неё. Это произошло без перехода. Только что внимание изучало его запись, и вот вся его тяжесть, весь этот невидимый свет лампы уже стоял на самой Форме. Адам почувствовал, как её присутствие уплотнилось. Уплотнилось не от страха, так уплотняется всё, что взвешивают.

Следующая фраза появилась в голове последней, неся тяжёлый итог.

Недостача зафиксирована. Смотрительница не свела баланс. Основание для замены.

Адам понял смысл сразу и весь похолодел. Он вспомнил её ровные слова: «осталась запись о передаче остатков». Сейчас, на его глазах, тем же ровным счётом собирались пересчитать Форму по всем правилам, по старому уставу, за недостачу, которую она допустила и не свела. Старый счетовод подлежал списанию.

«Основание признаю, — согласилась Форма. Ход её слов не изменился. — Недостача моя. Ответственность моя. Возражений не…»

— Подожди! — воскликнул Адам.

Он сам не понял, как вышел из-за её присутствия. Вышел маленький, с рюкзаком, на самую середину невидимого света, и заговорил, задрав голову к источнику света, быстро, пока не кончилась смелость:

— Так нельзя. У нас теперь новая книга, и в ней правило, самое первое. Каждого нужно сначала спросить. Каждого, кто в зоне. — Он ткнул пальцем в светящуюся строку, в свою собственную запись. — Вот, написано. А она — в зоне. Она тут дольше всех. Её долго никто не спрашивал. Её вписали в должность, как вписывали всех, не спросив. Если новые правила уже действуют, то они действуют и на неё. Иначе это не правила.

Внимание стояло неподвижно. Форма молчала. Адам повернулся к ней:

— Я спрашиваю. По первому правилу, по-настоящему, вслух. — Он набрал воздуха, как перед стихотворением. — Уйти или остаться? Не по должности. Не по инструкции. Ты сама хочешь?

Тишина, которая настала, ощущалась большей, чем хранилище.

Миллионы лиц с закрытыми глазами висели