Разрушение Формы - Ярослав Кирилишен

вокруг. Невидимая лампа держала свой свет. Где-то снаружи, за стеной, за целым миром, мать сжимала красную деталь, умирал старик в дорогом пальто, стояли под аркой слышащая и списанный. А в середине всего этого «консьерж мироздания», которого спросили впервые за девятьсот лет, выбирал.

«Остаться, — ответила Форма. — Осознанно. Добровольно. По новой книге. — Пауза, обычной длины, ровная. — Зона нуждается в смотрителе, залоги надо спросить, цены надо оглашать, новые записи надо вести. Я умею эту работу лучше всех существующих. Прошу внести в книгу, что я первый смотритель, занявший пост по собственному выбору. — И, помолчав, она добавила то, что не относилось к делу, а потому весило больше всего остального — Внесите отдельной строкой. Меня спросили».

Яркий свет медленно сместился с неё на новую книгу, с книги на первую строку, со строки на мальчика посреди хранилища. А потом внимание ушло вверх. Печать легла на новую книгу без звука. Легла просто на первой странице, и под двумя правилами стало на один непонятный знак больше. Вопросов не осталось. Давление снялось.

Аудит закончился.

Шаги пошли вверх. Адам слушал их, как обычный мальчик. Да, дар кончился, но эти шаги оставались слышны всему хранилищу и всему миру. Он начала считать. Раз. Два. Три. Они поднимались мерно, не торопясь, и с каждой ступенькой воздух становился легче дышать, как становится легче в классе, когда комиссия выходит за дверь. На седьмой ступеньке шаги стихли совсем.

«Свершилось, — произнесла Форма. — Следующая, когда заполнится новая книга. — Пауза. — По моим расчётам, у нас есть время. Много времени. Записи в новую книгу будут вноситься медленнее старых. Спросить — дольше, чем взять».

— А когда… — Адам замялся, подбирая правильные слова, — когда начнётся? Новая графа. Всё вот это.

«Уже началось. Правила вступили в силу с печатью. — Ход слов снова стал ровный и рабочий. Смотритель, вступивший в должность, диктовал регламент. — Спрашивать буду по порядку записей, от старых к новым. Это займёт время. Их много, а спрашивать положено каждого отдельно, по имени. Что касается новой графы… — пауза, — очередь к ней, полагаю, уже стоит. Твоя стена сегодня хорошо слышна снаружи».

Адам кивнул. Потом сделал то, что собирался сделать с самого начала, — подошёл к Еве.

Она стояла, как раньше прямо, с глазами в никуда. Её очередь на вопрос придёт не скоро. Адам взял её за прохладную невесомую руку и произнёс, чётко, как оставляют записку:

— Тётя Ева. За тобой придут. Уже скоро, уже по-настоящему. Там очередь стоит, я точно знаю, я сам видел, кто в ней первый. — Он помолчал и добавил своё, адамовское: — Пост сдал — пост принял. Так у солдат говорят. Ты своё отстояла.

По дороге к выходу он остановился ещё раз. Мальчик со сбитой губой висел на своём месте, глядя сквозь, в своё последнее утро трёхсотлетней давности.

— Я разобрался, — обратился к нему Адам. — Как обещал. Тебя спросят. Приготовь ответ, ладно? Это не страшно. Просто скажи, чего сам хочешь. Теперь так можно.

У самой стены он обернулся. Бесконечное хранилище лежало вокруг. Лежало полное и тихое. В середине его стояла Форма, у которой не было ни лица, ни края, ни благодарности, ни грусти. Только новая тонкая книга с одной светящейся строкой и печатью.

— Ну, я пошёл, — закончил Адам. — Ты это… работай. И если что, то ты знаешь, где я записан.

«Знаю, — подтвердила Форма. — Иди, Адам Леван. Тебя ждут с той стороны. Невежливо заставлять твою маму держать так долго».

И стена его выпустила.

* * *

Агата увидела, как трещина стала светом, и из него, щурясь на утреннее солнце, во двор шагнул её маленький сын. Шагнул с рюкзаком-динозавром, с отпечатком лямки на плече куртки, с волосами, примятыми на затылке. Он вышел из стены так легко, как выходят из школьных дверей после последнего экзамена. Найдя её глазами, он улыбнулся, и Агата услышала его звучащего и живого, как все дети. Услышала таким теперь навсегда.

Она не помнила, как пересекла двор, подбегая к нему. Помнила только, что красная, два на четыре, тёплая, с вмятинами деталь врезалась в ладонь, когда она обняла его, и что сын сказал ей в плечо, глухо и очень серьёзно:

— Мам, всё. Я поставлю её сегодня. Мы теперь можем строить дом где угодно. Нас больше никто не ищет. Совсем-совсем никто.

Спустя мгновение к ним подошёл отец и обнял их обоих молча. Вайднер смотрел на мальчика, и во взгляде его читалась единственная мысль, доступная сейчас его уму. Партия сыграна лучше, чем он рассчитал, а он не умел считать хуже других. А Софи в этот момент засмеялась сквозь слёзы. Она стояла, прижав ладони к ушам, и шептала:

— Тихо… господи, как тихо… они все перестали кричать, вы понимаете, они все перестали кричать…

И только потом Адам заметил старика в дорогом пальто.

Тот стоял чуть поодаль, у чёрного седана, с непокрытой головой. Стоял и ждал, как умеют ждать только очень старые счетоводы, не торопя ни одну секунду, потому что каждая уже посчитана.

Адам высвободился из родительских рук. Посмотрел на старика и поприветствовал его вежливо:

— Здравствуйте. Вы дядя Витторио? Я вам письмо оставлял.

— Оставлял, Адам Леван. — Голос старика казался ровным, как опись. Он наклонил голову. — Я пришёл ответить.

Глава 20

Очередь

Подготовленный ответ Витторио Скарпа занял два документа. Их поднёс юрист в тонкой кожаной папке и, по знаку старика, вручил не Адаму, а Антону. Антон читал их стоя, посреди двора, и Агата видела, как у мужа медленно меняется лицо.

Первым в папке лежал отзыв. «В коллегию ордена. Настоящим отзываю материалы наблюдения, представленные мною на внеочередном заседании, как собранные по личным мотивам и истолкованные тенденциозно. Обвинение против магистра Бенедетти строилось на подлинных фотографиях и ложной посылке. Встреча, которую я представил сговором, была попыткой остановить то, что коллегия не смогла бы даже понять. Прошу восстановить магистра в должности и внести моё заявление в протокол полностью, включая мотивы. Мотивы прилагаю. В. Скарпа». Мотивы прилагались на трех страницах ровным почерком, и Антон, пробежав первые строки, поднял глаза на старика. Там перечислялось всё, он не оставил себе ни одного укрытия.

Вторым лежало личное завещание. Окружающие не видели цифр, но всем стало заметно, как Антон дважды перечитал один и тот же абзац. Всё состояние Витторио Скарпа расходилось двумя потоками. Пятьдесят процентов переходит фонду помощи семьям, пострадавшим от «финансовых и психологических манипуляций группы Вайднера», и еще пятьдесят — «Софии Скарпа, в девичестве