Разрушение Формы - Ярослав Кирилишен

— Не знаю, милый. — Агата честно искала и находила в памяти только вязаный кардиган, и то не как память, а как слово. — Кто-то… кто-то, кто стоял в очереди первым.

Одна Софи ещё секунду смотрела на пустую арку, где затихал единственный звук, который она теперь ловила. Сухую, ровную, старую боль. Потом и она моргнула, и звук растворился среди прочих звуков города, и не стало на свете никого, кто помнил бы Маркуса Вайднера. Она услышала своё имя следующей. Оно пришло через стену изнутри её собственного слуха, тем каналом, по которому год лился весь океан мира.

«София Скарпа».

Полностью, по-настоящему, как называла её только мать. Она вздрогнула и повернулась к трещине. Мгновенно остальные во дворе повернулись за ней, поняв без слов. Очередь дошла ещё до кого-то, и этот кто-то стоял среди них.

— Меня, — озвучила Софи. — Она зовёт меня.

Она подошла к стене по следам, которых не помнила, и встала там, где стоял уже безымянный. Дальше двор слышал только половину разговора, но по этой половине, по лицу Софи, по её рукам, сжимавшимся и разжимавшимся, можно было прочесть всё.

«Запись прошлого года, — звучало в ней ровно, ходом описи. — Проведена с нарушением. Полная цена не оглашена до подписи. По новому уставу такие записи подлежат перепроведению. Слушай, София Скарпа, что взято и что полагалось. За спасение мальчика с тебя причиталось слышать боль тех, за кого ты в ответе, — это цена честная, её оставляю, если оставишь сама. Сверх честного было взято право отворачиваться и право умереть. — Пауза. — Сверх взятое возвращается. С этой минуты твоё тело принадлежит только тебе. Если захочешь отвернуться — отвернёшься, захочешь умереть — умрешь, ничто тебя больше не удержит. Слух, ставший карой, теперь просто дар, и он твой не по приговору, а по выбору. Оставить или вернуть? Отвечай свободно. Цена оглашена. Если оставишь, то будешь слышать боль до конца дней. Если вернёшь — станешь как все. Тихой. Глухой. Свободной».

Двор ждал. Софи стояла у стены и ничего не отвечала очень долго. Женщина, которой возвращали всё, что можно вернуть. В этот момент все увидели, как она оборачивается и находит глазами Адама, отца у машины, арку, за которой находился её хоспис, сестру Мадлен, судна и полы, единственное место, где её кара была похожа на работу.

— Оставить, — ответила она вслух, для всех. — Слух оставить. — И, помолчав, объяснила, себе: — Боль, у которой есть смысл, — это не проклятие. Это профессия. Просто теперь я смогу спать по ночам. И этого достаточно. Больше, чем достаточно. Этого и так очень много.

Свет прошёл по трещине в третий раз за день короче, чем прежде, как ставят штамп «исправлено», и всё кончилось. Софи отошла от стены на своих ногах, которые впервые за год слушались её полностью, дошла до чёрного седана и села рядом с отцом у его ног прямо на брусчатку, как садилась тысячу раз у чужих постелей в хосписе Святой Марты.

— Я остаюсь с тобой. До конца. Не потому, что простила, этого слова между нами не будет, мы оба не любим неточных слов. А потому, что никто не должен уходить один. Никто. Даже ты.

Витторио Скарпа смотрел на дочь сверху. Потом спросил единственное, что умел спрашивать всю жизнь:

— Сколько я должен за это, Софи?

— Нисколько. — Софи подняла голову, и все, стоявшие поодаль, увидели её спокойное, вымытое слезами лицо, как двор после дождя. — В этом всё и дело, папа. Я теперь умею бесплатно. Нас таких становится всё больше.

И старый казначей, не встречавший ни одной операции без цены, медленно опустился на брусчатку рядом с дочерью.

* * *

Спустя несколько минут двор опустел. Семья Леван ушла первой. Синьор Карло держал для них дом над рекой, и в рюкзаке с динозавром ехала красная деталь, которой сегодня предстояло встать на башню. Потом медленно уехал чёрный седан. На заднем сиденье сидели двое, отец и дочь, и о чём они говорили, не слышал никто, кроме той, что слышит всё.

А двор остался.

Вышла старушка в халате, которая сняла с перил высохшую наволочку, посмотрела на небо, на верёвку, на глухую стену с трещиной, которую заделывают с пятьдесят девятого года. Повесила наволочку на место. Прищепки, две штуки, по краям.

Постояла. Что-то было сегодня во дворе не так, как всегда, но что именно, она вспомнить не могла, да и не старалась. Наволочка сохла на верёвке.

Двор снова притворялся двором.

* * *

В Рим документы пришли к вечеру. Их привёз один из людей Скарпа, вылетевший из Праги дневным рейсом, и в девять часов коллегия собралась на самое короткое заседание в своей истории.

Отзыв Скарпа зачитывали вслух, полностью, включая мотивы. Так он потребовал в сопроводительной записке, и не выполнить последнюю волю умирающего казначея не решился никто. Лоренцо сидел в общем ряду, на месте рядового члена совета, и слушал, как ровный голос секретаря разворачивает перед одиннадцатью людьми десятки лет чужой закрытой жизни. Зал молчал так, как не молчал никогда. Ни при выборах, ни при отстранениях, ни при вето.

Голосование о восстановлении магистра заняло одиннадцать секунд. По секунде на руку. Одиннадцать из одиннадцати. Падре Умберто, подслеповатый и глухой, голосовал первым и попал рукой точно.

Лоренцо занял своё кресло во главе стола, постоял над ним, старый человек, за месяц дважды поменявший статус, и так и не сел.

— Первое распоряжение, — произнёс он стоя. — Операция «Пастырь» закрыта. Все ориентировки по семье Леван, по Аль-Фахри и по лицам, связанным с Культом, отозваны. Розыскное производство прекращено за отсутствием предмета. Многовековая война окончена, господа. Мы её не выиграли.

По залу прошло движение. Не протест, а скорее оторопь людей, у которых из-под ног вынули пол, служивший веками.

— Второе. Рапорт полковника Росси о собственном служебном несоответствии. — Лоренцо взял лист, посмотрел на него и написал поперёк одно слово. — Отклонён. Формулировка: полковник оказался единственным офицером ордена, который в течение всего кризиса ни разу не перепутал устав с совестью. Внести в личное дело как благодарность.

— И третье. — Он обвёл взглядом зал, одиннадцать лиц, портреты четырнадцати предшественников со стены, — и произнёс то, ради чего стоял: — Тысячу лет этот орден стоял на стороне баланса между Формой и людьми. Следил, чтобы сделки были честными, чтобы Она не подменяла людям выбор. Мы плохо справлялись, господа.