Прекрасные украденные куклы. Книга 1 - Кер Дуки

Он притормозил у двери, выхватил пистолет. Его предупреждающий взгляд говорил: «Останься сзади».

Кулак обрушился на дверь. Глухой, властный стук.

«Полиция! Выходи с поднятыми руками!»

Тишина. Тягучая, густая, словно сама комната затаила дыхание.

Диллон вставил карту. Щелчок. Он повернул ручку, отодвинул дверь, прикрываясь косяком, ствол наготове.

«Чёрт возьми!» — вырвалось у него резко, почти сдавленно. Он опустил оружие, резко качнул головой, будто отгоняя видение.

Я сделала шаг. Ещё один. Заглянула за его плечо.

Воздух в комнате был спёртым, сладковато-тяжёлым. И на стене, прямо над изголовьем кровати, где лежало обнажённое, бездыханное тело женщины, кровью — тёмной, почти бурой — были выведены слова. Не крик, не угроза. А надпись, аккуратная, почти каллиграфическая, обращённая прямо ко мне:

«СКОЛЬКО ЕЩЁ КУКОЛ ДОЛЖНО УМЕРЕТЬ, ЧТОБЫ ТЫ НАУЧИЛАСЬ ИГРАТЬ?»

Детский стишок, который он напевал мне в темноте, пока я замирала, стараясь не дышать. У мисс Полли была кукла, которая была больна, больна, больна...

Теперь эти слова пробились сквозь годы и экран телефона, ледяной иглой вонзившись в барабанную перепонку.

«Филлипс», — мой голос прозвучал чужим, натянутым, как струна.

«Тебе понравился подарок?»

Кровь обратилась в лёд, сковав суставы, пригвоздив к месту. Звук его голоса был физическим ударом.

«Ты ублюдок», — прошипела я, и слова вышли слюной и ядом.

«О, пожалуйста. Я сделал тебе одолжение, — он цокнул языком, звук был отвратительно интимным. — Ты знала, что твой драгоценный Бо трахал эту шлюху?»

«Она была невинна!»

«Не бывает невинных, — его голос перешёл в низкое рычание. — Она была грязной маленькой потаскухой. Как он смел, когда у него была ТЫ?»

«Ты — животное. Ты… мои родители…» Воздух выходил из лёгких клочьями.

«Они бы ещё были здесь, если бы ты, сука, не сбежала.»

Это ударило точнее любого ножа. Они умерли из-за меня. Потому что я бежала, бежала, бежала, думая, что оставляю кошмар позади, а только растянула его за собой чёрной тенью.

«ПОЧЕМУ СЕЙЧАС, БЕННИ? — мой крик сорвался, рваный и хриплый. — Почему ты ждал все эти годы?!»

Диллон шагнул ко мне, пытаясь выхватить телефон, но я резко отпрянула, прижав аппарат к уху, как к единственной ниточке, ведущей в ад.

«Бенджамин, — поправил он, и в этом рыке была обещание боли. — И каждый раз, когда назовёшь меня Бенни, я вырежу из Бо кусочек.»

«Нет…»

«Почему сейчас, Бенджамин?» — спросила я уже тише, обхватив себя руками, пытаясь сжаться в комок, чтобы не рассыпаться. Мой взгляд искал точку опоры — нашёл Диллона. Он стоял, отдавая в рацию резкие, отрывистые приказы, его профиль был резок и яростен. Он был якорем в этом бушующем море.

«Мне было любопытно, что ты сделаешь. Наверное. Да и найти тебя… было непросто. Я пытался обойтись без тебя, — он тяжело, с присвистом дышал в трубку, и этот звук был мерзок. — Но не смог. Они не были тобой.»

Бах. Бах. Бах.

Слова отозвались в памяти глухими ударами — не выстрелами, а звуком топора, вонзающегося в полено в подвале его дома. Когда он что-то мастерил. Или разделывал.

«Кто не был? Других тел мы не находили,» — сказала я вслух, больше для себя.

Диллон теперь кружил вокруг меня, как хищник, чувствуя опасность. Руки на поясе, взгляд сканировал пространство, тело было напряжено до предела.

«Хм… Готова вернуться домой, грязная куколка?»

Тошнота подкатила волной, горькой и густой. Я сглотнула.

«Скажи, где ты.»

«Я всё время это и делаю. Но если приведёшь с собой кого-то… я перережу глотку твоей сестре, прежде чем ты сделаешь шаг.»

«Подожди… — я потерла ладонью лицо, кожа горела. — Где? Я не понимаю.»

«Если ты не придёшь за мной… я приду за тобой.»

Тишина. Линия мертва.

Я опустила руку, тупо шлёпнув телефоном по бедру. В ушах звенело.

«Это был он? Что он сказал?» — Диллон схватил меня за плечи, его пальцы впились в кожу сквозь ткань, пытаясь вернуть меня в реальность.

Я дёрнулась, вырвалась. Его прикосновение, обычно желанное, сейчас обжигало.

«Ничего внятного, — выдохнула я, а потом, запрокинув голову, крикнула в темнеющее, свинцовое небо: — НИЧЕГО!»

«Мы отследим звонок, — он зашагал взад-вперёд, энергия ярости ищем выход. — Ты её знала?» — он кивнул в сторону комнаты, где лежала девушка.

«Коллега Бо. Та самая.» Голос сорвался. «С которой он мне изменил.»

Я провела рукой по волосам, чувствуя, как они слиплись от пота и ужаса.

«Это стихотворение… детское. Ты знаешь, о чём оно?»

Я замерла. У мисс Полли была кукла...

Память, тёмная и липкая, поползла из глубин. Я вздрогнула, пытаясь оттолкнуть её, запечатать обратно. Но было поздно. Я уже не здесь, на холодной парковке вонючего мотеля. Я — там. В плену у этого ритма, у этого голоса, нашептывающего строки в темноте, пока мир сжимался до размеров сырого подвала. Следующий вдох уже пахнет плесенью, страхом и его дыханием.

«Оно… о контроле, — наконец выдавила я, глядя сквозь Диллона в прошлое. — О том, как кукла полностью зависит от того, кто решает, больна она или здорова. Кто играет в неё. Кто… лечит. Или ломает.»

Я посмотрела прямо на Диллона, и в моих глазах, должно быть, отразилась вся та тьма, в которую он никогда не сможет по-настоящему заглянуть.

«Он говорит, что это игра. И правила диктует только он.»

Бенджамин пил редко, но когда пил — это всегда был один и тот же ритуал: не веселье, а мрачное, тяжёлое торжество. Словно он отмечал какую-то внутреннюю, скрытую от всех дату. Скорее, он готовился к ней. И я была центральным элементом этого действа.

«Встань в угол».

Я подчинилась, спина мгновенно задеревенела от знакомого приказа. Алкоголь делал его предсказуемым, но и опасным. В тумане его сознания могла мелькнуть щель — шанс. Шанс выследить ключ, скрытый где-то на нём, подождать, пока тяжёлое дыхание не перейдёт в храп, и тогда… тогда мы с Мэйси. Мысль была как крошечный огонёк в ледяной шахте. Я тушила её немедленно. Надежда здесь была самым коварным мучителем.

Лязг засова за спиной уже не заставлял меня вздрагивать. Вот истинная мера испорченности: не когда тебя пугает насилие, а когда ты привыкаешь к звуку своей клетки.

«Повернись».

Я повернулась, не пытаясь прикрыть наготу. Скромность он отобрал одним из первых, превратив её в насмешку, в доказательство моего «грязного» естества. Тело было не моё — это был холст для его маний, объект в его коллекции.

«Всё, что я скажу, ты будешь повторять: «Я знаю, Бенджамин».

— Почему? — сорвалось само, вопреки всем правилам выживания.

Его челюсть