Призраки воды - С. К. Тремейн

Малколм задает очевидный вопрос:

— А почему звуки провоцируют такой ужас? Почему порождают привидения? Откуда галлюцинации?

— Никто точно не знает. Но некоторые эксперименты показывают, что инфразвуки гарантированно вызывают дискомфорт, страх, расстройства зрения. Не слишком понятно, конечно, откуда такие переживания, мы же не можем слышать эти звуки, они призрачные. И, ну…

На лице Малколма написано: “продолжай”.

Ободренный Олли продолжает.

— Одна теория блестяще объясняет, почему у нас развился страх перед инфразвуком. Инфразвук издают высшие хищники — львы, тигры и леопарды, — когда готовы напасть. То самое низкое, леденящее кровь рычание. Вероятно, они рычат, чтобы парализовать свою жертву. Поэтому когда мы улавливаем инфразвук, то снова испытываем слепой страх, мы в африканском буше, кругом ночь — и мы слышим древний безымянный ужас нашей собственной эволюции, звук надвигающейся смерти. От клыков хищника.

Я во все глаза смотрю на Олли. Нескладный двадцатидвухлетний парень почти заставил умолкнуть Малколма Тьяка.

Малколм в знак благодарности поднимает руку:

— Прекрасная история.

— Спасибо.

— Найдите, пожалуйста, этого тигра в Балду.

— Он найдется, я уверен. И вы сможете вернуться к нормальной жизни.

Студент складывает аппаратуру в рюкзак и исчезает.

Малколм бросает на меня взгляд. Мы на кухне одни, сидим у островка. Интересно, он сейчас видит меня или Натали? Вчера утром я уехала, и с тех пор Малколм, похоже, в своем уме, так что, наверное, все же видит именно меня.

— Не знаю, что меня больше пугает, — говорит Малколм, — безымянный эволюционный страх, который бродит по коридорам древнего Балду, или Рождество.

Я тихо смеюсь и одновременно дивлюсь: как я могу смеяться вместе с возможным убийцей? И все же да, могу. Мне случалось смеяться вместе с серийными убийцами-психопатами.

Хозяин встает и выходит в коридор, шаги удаляются к гостиной. Я следую за ним, оценивая походку, поведение, все выглядит вполне нормально.

Елка великолепна. Настоящее рождественское волшебство. Разлапистая, высокая, с густой хвоей, вся в серебре и золоте, обильно увешена мишурой, украшена роскошными викторианскими шарами — фарфор, узорное и цветное стекло, — без сомнения, у Тьяков они передаются из поколения в поколение.

— Ух ты!

Майлз едва заметно кивает и улыбается краем рта. Я тайком изучаю его.

— Класс, да? — Он говорит, растягивая слова. — По-моему, фантастика, настоящий Йоль. Но ребята… э-э… не особо…

— Потому что феи нет! — Соломон в синей школьной форме, явно расстроенный, скачет так, что белая рубашка выбилась из штанов. — Где фея? У нас всегда была фея!

Грейс дуется по-взрослому, сдержанно.

— Papi, где фея?

Майлз виновато взмахивает руками, обращаясь к старшему брату:

— Я все коробки с украшениями обшарил. Прости, бро.

— Где фея? Мамина фея! Где? — верещит Солли.

— О господи, — бурчит Малколм, ретируясь в холл от горестных воплей Соломона и испепеляющих взглядов Грейс. Шепчет мне — так, чтобы дети не услышали: — У жены была особая фея. Натали сажала ее на верхушку, говорила, что это мамина фея, вроде как она и есть фея. Хреново, если потерялась.

Соломон уже визжит, у него истерика, слишком сильный для его возраста регресс. Майлз явно махнул на все рукой — повернулся к столику и наливает себе стакан. Грейс выглядит так, будто молчаливо проклинает мир с высоты своего интеллектуального превосходства. Стоит, скрестив руки на груди.

Малколм перекрикивает сына:

— Стоп, всё! Сию минуту умолкните. Прошу вас. Соломон, прекрати кричать!

Он явно разгневан, даже Майлз замирает. Соломон замолкает, но теперь он не отрываясь смотрит мне за плечо, в стену за моей спиной. А потом то же самое делает Майлз, я — против воли — оборачиваюсь, почти ожидая увидеть прямо у себя за спиной Натали Тьяк в чудесном длинном платье, кровь на щеке, с блестящих темных волос капает вода.

Конечно, за спиной у меня ничего нет. Только стена и картина на ней. Ярко-красный корнуолльский корабль, яростный зимний шторм.

Малколм говорит тем же мрачным тоном, но уже тише:

— Солли, Грейс. Хватит. Привезу я сейчас эту сраную рождественскую фею. Магазины в Пензансе еще открыты. — Он обращается ко мне: — Побудете в крепости с Майлзом, ладно? Не давайте ему налегать на арманьяк.

Не дожидаясь моего согласия, Малколм хватает пальто, ключи, телефон и выбегает. Слышно, как удаляется машина, притихшие дети улизнули в свои комнаты — ждать, когда Papi вернется с обещанной феей.

— По “буравчику”? — спрашивает Майлз.

Я предполагаю, что это коктейль, и не ошибаюсь. Майлз ведет меня на кухню и смешивает напиток.

— Просто и вкусно. Плимутский джин, матросская мощь, ну. Плеснуть лимонного сока, сахару не жалеть — вот и “буравчик”!

Он протягивает мне стакан. Я беру, испытывая чувство вины. Если я выпью, то за руль не сяду, а значит, останусь на ночь. Остаться мне уже предложили.

Мы на пару потягиваем “буравчик”. Я изучаю своего собутыльника. Одет небрежно. Кожаный жилет, рубашка застегнута наполовину, открывая волосатую грудь, “ему нравятся девочки”…

— Вы знаете, что шахта по-прежнему открыта?

— Простите?

Майлз пожимает плечами. Глаза мутные. Интересно, сколько “буравчиков” он успел в себя влить.

— Я завернул к ней сегодня, когда шел из “Сарацина”.

— Но я думала, Малколм ее загородил сеткой.

— По-моему, они пытались это сделать, но этот криворукий заявил, что сетка слишком плотная. Подождать хочет. Наверное, для такого дела требуются настоящие работяги от муниципалитета, а они будут после Нового года.

У меня в душе поднимается страх. Я не боюсь привидений, их не существует, но я опасаюсь людей, которые боятся призраков, боюсь того, что они могут сотворить в своем безумии. И уж точно меня пугают отверстые зевы шахтовых стволов.

— Постарайтесь не шататься там по ночам. Натали вот шаталась там по ночам, и смотрите, к чему это привело! — Он пьет, глядя на меня. — Эх, зря я это сказал, ужасно грустно. Она была такая милая. Маленькая рождественская фея с волшебной палочкой. Зачаровывала мужчин.

Я отставляю стакан. “Буравчик” хорош, и мне страстно хочется поддаться анестезии, но я должна действовать на опережение. Майлз впал в пьяную болтливость — и пусть болтает. Мне это только на руку.

— Майлз, можно у вас кое-что спросить?

— Только если это интересно и по возможности непристойно.

— Как по-вашему, в Балду есть призраки?

Сработало. После моего вопроса пьяно-ехидная улыбка исчезает. Без следа. Майлз колеблется. Этого я и добивалась — вывести его из равновесия.

Словно внезапно протрезвев, Майлз ставит стакан на стол.

— Так-так. Интересный вопрос.

— И?..

— Знаете, — отвечает Майлз, помолчав, — мне вас жалко. Встряли вы в это дело. С нами спутались. Старинные проклятия, то-се. — Он подается вперед, вскользь касается моей руки