Слово о Сафари - Евгений Иванович Таганов

всё-таки здесь, в Сафари, мелкие обыватели, хотя и пытаемся это успешно скрывать. А твоя киностудия — мало того что никому не конкурент, так ещё и выставит нашу ничтожность в самом ярком свете.

Если Чухнов от этих слов лишь на время выпал в осадок, то Севрюгина они окончательно избавили от чар киноиндустрии, и когда пришла пора выплачивать деньги за заказанное оборудование для обработки киноплёнки, он отказался подписывать платёжки.

— Мне, пожалуйста, точный и убедительный расчёт, как всё это потом будет с Симеона реализовываться, — потребовал он. И сколько барчук ни потрясал красноречием, твёрдо стоял на своём.

Так закончился наш недолгий поход в мир высокого киноискусства.

Из воронцовского эзотерического…

Большая внешняя несвобода неизбежно должна уравновешиваться большой свободой внутренней. Это следует из элементарного чувства самосохранения личности. Загнанные в ранг обязательных дружелюбие к другому сафарийцу и семейные приличия наверняка перерастут в равнодушие к тому и к другому. Ах требуете от меня внешней порядочности, так я вам её и устрою, так что вам от этого мало не покажется. Мы сами можем взлелеять ростки самого чёрного предательства и вандализма.

Поэтому необходимо вместе с внешним усилением всех сафарийских доктрин проводить их одновременное внутреннее ослабление. Культивировать отсутствие слишком близких друзей, не наказывать идеологическую измену, наряду с вежливой терпимостью к «дедам» скрытно поощрять вспышки ярой нетерпимости по отношению к «салагам», в тлеющем состоянии поддерживать зависть и враждебность к Сафари несафарийцев. Чтобы и у ветеранов и стажёров всегда оставалось ощущение, что они в нашем Братстве могут и должны что-то подправить и улучшить. По сути жизнь общины должна быть максимально многослойной, чтобы и малообразованец, и интеллектуал могли находить в ней что-то себе очень родное и близкое. Лишь тогда дальневосточный остров заполнит все их мысли и чувства и станет для них второй малой родиной.

Привыкнув к новой действительности, сафариец осознает своё тотальное одиночество во всём прочем окружающем мире, и островная альма-матер станет для него спасением и подпорой не только по своим внешним данным, а и по своей внутренней сути. Чтобы возникла подсознательная потребность регулярно приезжать на Симеон и отдыхать здесь телом, душой и разумом, заряжаться особой сафарийской гармонией и рациональностью.

Ну а если повзрослеть и помудреть не получилось, то тоже не беда, тем проще ему будет приезжать сюда в твёрдой уверенности, что средоточие мировой приятности, услужливости и занимательности находится именно здесь. И как ему самому повезло принадлежать к сафарийцам.

Глава 6

Мэр Симеона

Как ни тянули мы с открытием ПТУ печатников, но в конце концов пришлось его сдавать госкомиссии. И к 1 сентября 1988 года Симеон уже принимал первых сто двадцать фабзайцев-первокурсников. И самые мрачные прогнозы по этому поводу немедленно стали сбываться. Быстро освоившись в новеньком общежитии, будущие печатники сразу же стали наводить свой порядок — на острове в три года случилось меньше подростковых драк, что произошли за те первых два осенних месяца.

Какое-то время Сафари хранило нейтралитет, ведь происходящее нас напрямую не касалось. Но потом симеонские учителя и преподаватели училища сами явились в Галеру с просьбой: «Помогите».

Наше внедрение в училище началось с показательного боя моих легионеров в его спортзале. Легионерские пары одна за другой выходили на площадку, и ошмётки их дубинок и доспехов разлетались далеко вокруг. Зато стоило тому же легионеру потом появиться в училище, как самое отпетое хулиганьё почтительно замолкало. Но это если под надзором, а без надзора подростковое буйство продолжалось пуще прежнего.

Пришлось тогда и моим парням поступить нечестно. Балаклаву с прорезями для глаз на лицо, дубинку наперевес — и вперёд. Когда они первый раз таким макаром ворвались в общежитие и молча выпороли на собственной койке училищного заводилу, шок был не только у учеников, но и у преподавателей. В дальнейшем свои налёты команда легионеров стала предварять жёлтыми и красными карточками. Получивший жёлтую карточку уведомлялся о последнем предупреждении, владелец красной должен был настраивать себя на неотвратимость порки. После чего не требовалось уже даже врываться в общежитие, достаточно было подстеречь провинившегося где-нибудь в укромном месте или вообще не подстерегать, потому что половина из них после получения красной карточки предпочитали собрать вещички и удрать на материк.

Так или иначе, порядок в училище нам навести удалось. Хуже было с приобщением пэтэушников к нашим кружкам и студиям. Убеждённым двоечникам — а кто ещё поступает в ПТУ? — совершенно чуждо было само желание учиться чему-либо. Любое слово о литературе и искусстве падало в них, как в бездонный вакуум, компьютер и видик их тоже мало прельщали. Атмосфера ожесточённого неприятия была столь велика, что даже те из них, кто хотел заниматься в Галере, не могли этого делать, дабы не прослыть среди своих отступниками.

Как тут было не вспомнить воронцовскую «теорию дворни» о существовании на свете людей, которых собственное развитие никак не интересует. Какое-то убогое жильё, халявская зарплата, как можно более частая выпивка и глупые суждения о том, чего они не понимают, — вот всё, что им надо от жизни. Принимать их за равных себе, считаться с их стадным мнением — всё равно что устраивать социологический опрос папуасам — ни к чему и незачем. В общем, дворня она и есть дворня; если её правильно не понукать, то она будет свою же жизнь и всё, что вокруг, опускать всё ниже и ниже.

Особенно резкий контраст возникал с галерной школой, где малочисленные классы, частые контрольные, компьютерное тестирование, выполнение домашних заданий тут же, в школьной библиотеке, дополнительные факультативы по кино, танцам и актёрскому мастерству создавали столь мелкоячеистую сеть, сквозь которую просто невозможно было проскочить, не освоив нужный объём знаний. Даже детские драки при существовании секций кикбоксинга и легионерского боя в нашей школе напрочь отсутствовали — к мирному сосуществованию в Сафари приучали с ясельного возраста.

И вот когда светлые умы Командорского совета бессильно бились над разрешением пэтэушной проблемы, Катерина-Корделия возьми и сказани:

— А чего тут долго думать? Берём наш десятый класс и переводим в училище.

— То есть как? — даже оторопел Севрюгин. — Ты хочешь сидеть с этими дебильными эмбрионами за одной партой?

— И даже жить в их общежитии, — добавила юная принцесса.

— Лихо! — уважительно присвистнул Адольф.

У Катерины, как выяснилось, был разработан целый план. Помимо своих одиннадцати галерных одноклассников она собиралась захватить с собой в училище 20 десятиклассников симеонской школы, а это была уже нешуточная сила, если учесть поддержку, которую могли оказать их сводной «группе захвата» симеонские одиннадцатиклассники.

— Ну и