Черные перья - Ребекка Нетли

– Она совершила самый тяжкий грех. И в том нет твоей вины. Она не могла бы здесь остаться. Все было кончено, и ты это знаешь.

– Это моя мать. – В холодном утреннем свете Айрис рассматривает неподвижное, похожее на маску лицо миссис Норт. – Моя мать. Несмотря на все ее черные дела, на все причиненное ею зло, почему так невыносимо тяжело? – Она медленно встает, подходит к кровати, опустившись на колени, берет руку миссис Норт и прижимает ее к губам. – Энни, мне нужно немного побыть одной.

* * *

После смерти миссис Норт в доме стоит тишина, слышен только приглушенный шепот прислуги. Мы тоже говорим тихо, и все ходят чуть не на цыпочках, стараясь не искушать судьбу. Айрис, погруженная в мрачные раздумья, переживая очередную потерю, редко покидает свое кресло. Один Джон ни о чем не догадывается, вопит, когда ему что-нибудь нужно, и визжит, когда весело. Эдвард до сих пор не вернулся, и мое беспокойство растет с каждым днем.

Если Айрис не горюет в одиночестве, мы проводим время вместе – сидим в детской или велим принести Джона в гостиную, где обе радуемся его веселости. В присутствии сына все мои страхи и сомнения исчезают, сменяясь благодарностью и блаженством. Прошедшая гроза принесла запах весны, и служанки, изгоняя зимний дух, открывают окна и под слабым солнцем выбивают ковры. Я решаюсь сказать Айрис:

– Смотри, какое чудесное утро. Пойдем прогуляемся.

Она отрывает от работы тревожный взгляд.

– Не сегодня. Я бы хотела закончить.

– Но чем дольше ты оттягиваешь, тем будет труднее.

Она тяжело вздыхает и откладывает ножницы.

– Ты права. Как я могу бояться, когда всего два дня назад выходила в разбушевавшуюся грозу? Хотя мне еще в это не верится.

– Просто составь мне компанию. Тебе наверняка хочется пройтись, такие прекрасные дни выпадают нечасто.

Когда Айрис отворачивается к окну, солнечный свет падает ей на кончики ресниц. Затем она встает с кресла и неуверенно улыбается мне.

– Сейчас или никогда.

Флора помогает нам одеться, и вот мы уже на крыльце. Прохладный ветер треплет шляпки и гладит щеки; слышен птичий щебет и шум реки. Мы спускаемся в сад и молча идем мимо северного крыла туда, где тропинка сворачивает. Над нами пролетает стая гусей, и Айрис, задрав голову, смотрит на них.

Она замедляет шаг, только когда мы, миновав пруд, идем по аллее к воротам.

– Выйдем за ворота? – спрашиваю я.

– Не ставь меня перед выбором.

И, взяв ее за руку, я иду дальше, к дороге, прямо на болота.

– Эдвард что-то не едет, – говорю я.

– Эдвард? Да, обычно он так надолго не уезжает. Ты, наверно, думаешь, его удерживает мое письмо?

– Не без этого. Видимо, узнав правду, он не горит желанием меня видеть.

– Мне не надо было писать, – морщится Айрис.

– Он должен был знать с самого начала. А если бы ты этого не сделала, вряд ли я собралась бы с духом.

– Ты боишься, что он вообще не вернется?

– Меня посещала такая мысль.

– Вернется, Энни. И разве твоя тайна так ужасна? Я уверена, он поймет, почему ты не могла ему все рассказать.

– Надеюсь. Как ты думаешь, он уже получил твое письмо про миссис Норт и ее подвиги?

– Скорее всего. Если бы съехал из гостиницы, оставил бы новый адрес.

– С каким ужасом, он, должно быть, его читал. Я бы не удивилась, если бы он вернулся тотчас же.

– Ты еще не знаешь Эдварда, как я. В такие моменты он предпочитает побыть один, все обдумать, отдаться печали. А ты хочешь, чтобы он вернулся?

Я вздрагиваю.

– Не знаю.

– Только потому, что боишься.

Спазм у меня в животе подтверждает догадку Айрис.

– Ты написала Эдварду, что миссис Норт – твоя мать?

Она кивает.

– Он знает, ты знаешь, и не стоит нести это дальше, особенно теперь, когда нам известно и остальное. Представляешь, какие пойдут слухи?

– Думаю, так будет разумно. Какой толк от публичности? И, пожалуй, я не стану рассказывать Эдварду о явлениях Джейкоба. Чтобы не взваливать на него лишнего. Хотела спросить про шар, Айрис. Какие у тебя сейчас ощущения?

– Столько всего важного нужно обдумать, он отодвинулся в тень. В каком-то смысле после прощания с духами мне стало легче.

– Они не приходили?

– Нет. – Какое-то время Айрис молчит. – Понимаешь, дом изменился, я изменилась. Возможно, я еще во власти потрясения и не могу отойти от признаний миссис Норт, но с той грозовой ночи я не впадала в транс, не ощущала мира духов. Не исключено, жизнь говорит мне, что нужно обратить внимание на другое.

Подняв брови, я улыбаюсь:

– Можно столько всего предпринять, когда ты будешь готова.

На обратном пути мы слышим стук колес по дороге и видим экипаж. Я уверена, что это Эдвард, но Айрис, оказывается, ждет работников бюро похоронных услуг. Мы проводим их в маленькую гостиную, расположенную довольно далеко от главной части дома, куда перенесли миссис Норт.

Айрис собирается с духом, в лице полная решимость держать эмоции в узде. Тело выносят, мы идем следом до холла. Миссис Форд открывает дверь, впустив солнечный свет и птичье пение. Гроб помещают на телегу. Вокруг нас на крыльце собираются слуги. Айрис берет мою руку, и мы молча стоим, пока телега не исчезает из виду.

Потом я ищу отвлечения в детской: помогаю разбирать одежду Джона, составляю список того, что ему скоро понадобится. Агнес рассказывает о себе, о детстве, проведенном на молочной ферме в Нортумберленде. Мы так увлечены разговором, что я подскакиваю, заметив рядом Айрис. Глаза у нее заплаканы, но держится она бодро.

– Энни, я должна кое-что тебе показать, пойдем.

Мы с Агнес обмениваемся заинтригованными взглядами, и я иду за Айрис. Странно переступать порог ее гостиной – я невольно ожидаю увидеть знакомую картину: миссис Норт в своем кресле. Ее шкатулка по-прежнему стоит на полу, на столе – бутылочка с миндальным маслом и настойками, облегчавшими боль в суставах.

Айрис ведет меня в спальню миссис Норт, где, вытащив все из ящиков и шкафов, приготовила вещи на выброс.

– Я могла бы поручить это прислуге, но мне было интересно. Оказалось, не зря.

Она протягивает мне открытую шкатулку. Я невольно восклицаю:

– Мое ожерелье!

– Не только. Видишь брошь? Она принадлежала Эви, как и серебряный браслет.

– Но зачем это было нужно? Я чуть с ума не сошла, когда потеряла его.

– Думаю, она хотела выставить тебя растеряхой. Это дорогие украшения. Вряд ли Эдвард обрадовался.