Черные перья - Ребекка Нетли

И мы разбираем вещи миссис Норт. Солнце в небе клонится к закату. Когда раздается стук колес и мы подходим к окну, уже сгущаются сумерки.

– Эдвард, – говорит Айрис.

Сердце мучительно бьется, и вдруг накатывает страх.

Айрис берет меня за руку.

– Доверься ему. Просто доверься.

33

Торопливо идя по коридорам, чтобы встретить Эдварда, я воспринимаю дом по-новому, вбираю его в себя целиком, со всеми запахами, обстановкой. Видимо, в какой-то момент я сбилась с ритма и с тех пор шла чуть впереди себя самой, обгоняя то, от чего хотела убежать. Но теперь разлад исправлен.

Услышав голос мужа, я останавливаюсь на верху лестницы и кладу руку на перила. На мои шаги он поднимает голову, и мы, замерев, смотрим друг на друга, как будто видим впервые. Мой страх уходит. Затем Бесси и Джордж вносят чемоданы, Бесси берет у Эдварда зонт, и обычная суета становится для нас толчком к действию. Служанка помогает Эдварду снять пальто, а я спускаюсь в холл. Эдвард ждет меня. Я ищу в его лице признаки гнева, но вижу грусть и робость.

– Энни, – печально говорит он.

Мы идем в гостиную, он садится на свое место, во всех его движениях желание оттянуть неизбежный разговор. Я представляла, как буду просить прощения, заготавливала объяснения, однако вместо этого чувствую только овладевшее нами уныние, и понимая, что еще не готова говорить о тебе, спрашиваю:

– Ты получил письмо Айрис про миссис Норт?

– Да.

– Мне жаль, Эдвард. Эви и Джейкоб…

– То, что я узнал, не меняет моего к ним отношения. Я любил Джейкоба, даже не считая себя его отцом. – Эдвард морщится от боли и умолкает.

– Я рада, что это твой сын.

Эдвард глубоко дышит. Ему требуется время, чтобы взять себя в руки.

– В дороге я много думал. И понял, что после их гибели лишился способности ясно мыслить. Задним числом я полагаю, с моей стороны непорядочно было на тебе жениться. Я рассчитывал, новая жизнь меня отвлечет. Чистой воды эгоизм.

– Жалеешь?

– Только если это причинило тебе боль.

Я размышляю над его словами, потом думаю о Джоне.

– Нет, не боль. Я тоже не была готова к браку. Просто хотела сбежать из дома, а замужество предоставляло такую возможность.

Мы долго смотрим друг на друга, потом Эдвард говорит:

– Айрис все объяснила. Ты вполне могла рассказать мне о своем сыне.

На лице у него нежность, и я не понимаю, как могла вообразить его буйным и жестоким.

Теперь, когда настал момент истины, во рту у меня пересыхает.

– Я думала, если расскажу, ты на мне не женишься.

– Наверное, у многих женщин есть основания так думать, но я не принадлежу к числу таких мужчин.

– Я ведь этого не знала.

– Да, мы почти не знали друг друга. А я молчал и, вместо того чтобы сказать правду, позволил фантазиям завладеть твоим рассудком.

– А если бы ты знал, твое отношение ко мне изменилось бы?

Эдвард слегка краснеет.

– Думаю, я был бы внимательнее, осторожнее. И понял бы, почему ты иногда так вела себя в моем присутствии.

– Ты никогда не был груб, и если я боялась тебя, то только потому, что по-своему толковала твое молчание. Добавь сюда внушения миссис Норт.

Эдварда душит гнев.

– Об этом мы поговорим в другой раз, не сейчас. – Он подсаживается ко мне и берет за руку. – Энни… – Его голос серьезен. – Я должен кое-что тебе сказать.

Мне вдруг становится страшно.

– Посмотри на меня, Энни.

Я не могу поднять глаза. Что-то колет в самое сердце, я так напугана, что не в состоянии оторвать взгляда от пола. Эдвард приподнимает мою голову за подбородок.

– Получив письмо Айрис, я поехал к твоим родителям.

Я не хочу этого слышать. Не хочу.

– Твой сын.

Не хочу я этого слышать. Нет. Но Эдвард продолжает говорить, раздирая прошлое в кровь.

– Твой сын умер.

Вырвав руки, я затыкаю уши и стремительно, как комета, переношусь сквозь время и пространство в теплое осеннее утро, когда ты родился. Нет, думаю я, это неправда. Ты опять у меня на руках, и я смотрю на тебя, ожидая увидеть чудовище, которое, по моим предположениям, я носила, но ты не чудовище, а ребенок – ты, и мое сердце раскрывается, как цветок.

– Энни, – шепчет мать.

– Ребенок, – говорю я.

Тепло наших тел, твой идеальный рот, линии головы и крошечных ушей. Мать протягивает мне одеяльце, я туго пеленаю тебя, укачиваю, и такая тишина, и я все не могу оторваться от тебя.

Мать пытается взять тебя, ее ласковый голос наполняет меня ужасом.

– Нет, – говорю я.

Она пытается еще.

– Энни.

Но тут, прижимая тебя к себе, я осознаю, что ты не плачешь, не движешься, что совершенной формы пальцы не теребят мое платье в стремлении познакомиться с миром, а губы не тянутся к груди. И что-то державшееся на тонкой ниточке наконец обрывается, и я падаю, падаю – до самой этой минуты, – в бездну скорби, которую невозможно перенести.

– Энни. – Эдвард опять берет мою руку.

Звук, который я издаю, ждал выхода с того дня. Я начинаю рыдать, Эдвард прижимает меня к себе, я ощущаю кожу другого человека, биение другого сердца и наконец-то, наконец признаюсь себе в том, что потеряла тебя.

34

Вечер становится ночью. Коридоры – тьмой. Запах болот и утесника тянется в комнаты, мешаясь с ароматом воска. Идя к себе, я слышу шепоты, как будто над домом даже после утраты гардбриджского шара тяготеет проклятье.

Сердце мое болит от утраты. Теперь представляется невозможным, что я могла хранить тебя в сплетенной мной паутине живым, ведь ты так и не открыл глаз. Тебя, кого я назвала Натаниэлем, забрали у меня, ни разу не произнеся этого имени вслух.

Действительно ли я верила, что ты где-то там? Теперь я не уверена, теперь мне кажется, я просто утешалась, воображая, как ты с годами взрослеешь. И это в самом деле приносило утешение. Я видела, как ты постепенно меняешься. В два годика у тебя были ямочки на коленках и курчавые волосы. В четыре ноги стали длиннее. Закрыв глаза, я и сейчас вижу тебя – не кулек, остывающий у меня на груди, а сына, кем ты был для меня. И навсегда останешься – сыном, который, не сделав ни единого вздоха, тем не менее так любим.

После ухода Флоры ко мне приходит Эдвард, и мы лежим в тесном полумраке, вокруг свечей