Контрольный выстрел - Ю. Несбё

хотел поговорить со мной о тебе. — Она отчаянно посмотрела на Харри. — Я отказалась, и в конце концов он ушёл. Но если он копает это дело, потому что подозревает, как всё произошло, неприятности будут не только у меня, но и у тебя, Харри.

Харри положил руку ей на плечо.

— Успокойся, Ламай. Его интересует не дело твоего мужа, а я. Так ты его знаешь?

— Только помню со времён, когда работала гримёром. И ещё помню, что он уже тогда собирался снимать собственный фильм. Бедняга.

— Почему бедняга?

— Потому что удаётся лишь немногим избранным. Помню, например, одного молодого человека — почти мальчика, — который был так уверен в себе. Говорил, что ждёт только согласия кинофонда и инвестора, обещавшего деньги. Он был так счастлив. Я думала: каждый день, когда он ничего от них не слышит, — счастливый, потому что мечта пока жива. Но Брандт был другим. Он злился. Считал личным оскорблением то, что идиоты снимают фильмы, а он вынужден ждать и тем временем писать идиотские сценарии для других идиотов.

— Он был на похоронах Фелисии.

— Да, я его видела и не удивилась. Он был очень в неё влюблён.

— Как я понял, в неё были влюблены многие.

— Да, но у Брандта это, наверное, было серьёзнее. Я поняла это в тот день, когда гримировала Фелисию, а Брандт вошёл. Посмотрел на неё и спросил, зачем костюмеры дали ей бюстгальтер с эффектом пуш-ап, если она играет пятнадцатилетнюю. Фелисия ответила, что это не пуш-ап — она беременна. Роберт посерел и выбежал в соседнюю гримёрку, но мы обе слышали, как он рыдал.

— Она действительно была беременна?

— Да!

— М-м. Ты знаешь, от кого и что стало с ребёнком?

— Никто не узнал, кто отец. Ребёнка отдали на усыновление, и, наверное, так было лучше: Фелисия к тому времени уже стала наркоманкой. Она не могла заботиться ни о ребёнке, ни, к сожалению, о себе.

Ламай пробормотала несколько слов на языке, который Харри принял за тайский, и подержала палочку благовоний над одной из свечей. Комнату сразу наполнил приятный аромат.

— Роберт Брандт, — сказал Харри. — Ты когда-нибудь думала, что он может… причинить кому-нибудь вред?

— Ты спрашиваешь, мог ли он причинить вред Фелисии?

— Как думаешь?

Ламай задумалась. Потом покачала головой.

— Не Фелисии. Он слишком сильно её любил.

— Но… другим?

— О да, — сказала она. — Ты ведь знаешь, что прежние поступки создают карму, которую мы излучаем?

— Ты считаешь, что у Брандта плохая карма?

— Очень плохая. В нём есть тревога. Потому что в нём есть килеса.

— Что это?

— Ненависть. И страсть. Он хочет всего. А если не получает — готов всё сжечь.

Харри кивнул.

— Как я уже сказал, Ламай, бояться его тебе не нужно. Речь не о твоих грехах.

— Может, для него и нет. А для других? — Она посмотрела на Харри. — Когда мы получим страховку, они придут и отберут деньги, верно? Тот, что говорил по-датски.

Харри помолчал, прежде чем ответить:

— Я не знаю, Ламай.

Она быстро улыбнулась.

— Конечно. У тебя много дел, Харри. Ступай и занимайся ими.

— Спасибо за чай.

— И тебе спасибо, Харри.

Спускаясь по лестнице, он думал о вопросе, который едва не задал. Может ли она почувствовать и его карму? Холодное излучение прежних поступков. Прежних предательств.

Грип вытащил два маленьких деревянных клина, пока его помощник удерживал камеру.

— Вот так, — сказал он, и помощник снова опустил камеру.

— Так лучше, — крикнула Кида Ширер из-за монитора.

На вчерашнем совещании руководителей отделов она сказала, что короля Хокона всегда следует снимать с точки чуть ниже уровня глаз. Это должно было придать персонажу авторитетность, серьёзность и достоинство. Но Грип заметил, что Вам избегал этого избитого приёма: напротив, словно хотел сделать короля менее величественным, а не более.

Но теперь командовала Кида.

Казалось, у разных мониторов, расставленных по павильону, собрались все участники съёмок. Даже помощник монтажёра Тим Каландер, которого обычно никто не видел. И Роберт, разумеется, хотя всем своим видом показывал, что скучает.

Грип подозревал: они пришли посмотреть, справится ли Кида с переходом от первого помощника режиссёра к режиссуре. Если нет, продюсеру придётся найти человека поопытнее.

А может, после убийства они просто жались друг к другу? Плотнее окружили племенной костёр — ради утешения. И потому, что вместе было безопаснее.

Грип втиснулся рядом с Черно, чтобы посмотреть на маленький монитор над камерой. Экран заполняло серьёзное лицо Кристиана Боэнга.

— Видишь, как они похожи? — прошептал Черно.

— Конечно, — ответил Грип. — Гримёры хорошо поработали.

— Я не о Кристиане и короле Хоконе, — всё так же шёпотом сказал Черно. — О Кристиане и Киде.

Грип посмотрел на молодую девушку, потом снова на Кристиана за письменным столом. Раньше он об этом не задумывался, но теперь увидел: Черно совершенно прав. Конечно, дело было не в коротких рыжих волосах и не в долговязом мальчишеском теле, а во взгляде. Подбородке. Носе.

Кида выросла у приёмных родителей в деревне, но получила первую работу первого помощника режиссёра в таком юном возрасте, что поговаривали, будто перед ней кто-то открыл нужные двери.

Кумовство в их отрасли, разумеется, было скорее правилом, чем исключением, но Грип никогда не подозревал Кристиана.

Операторы и звуковики сообщили о готовности, стукнула хлопушка, и новый первый помощник режиссёра крикнул:

— Мотор!

Снимали не целую сцену, а всего лишь дополнительный кадр: король читает письмо о сбитом норвежском лётчике, гибель которого подтверждает французское Сопротивление.

Крупный план с медленным наездом камеры; текст письма впоследствии должен был прозвучать за кадром.

Грипу казалось, всё идёт хорошо, и он удивился, услышав голос Киды посреди дубля.

— Стоп!

Осветители, звуковики и операторы непонимающе посмотрели на первого помощника режиссёра, но тот лишь пожал плечами. Кида встала и подошла к столу.

— Что теперь? — спросил Кристиан, приподняв бровь и всё ещё говоря королевским голосом — глубоким, сильным баритоном, которого хотел продюсер, а не гнусавым, тонким голосом короля на старых радиозаписях.

— Тебе не всё равно? — спросила Кида.

Бровь Кристиана поднялась ещё выше.

— Прости?

— Это был один из твоих. Норвежский лётчик, отдавший жизнь. И теперь ты, отец нации, его потерял, его у нас отняли. Можно хотя бы увидеть, что тебе не всё равно? Пожалуйста.

Члены группы обменялись недоверчивыми, но выжидающими взглядами. Грип заметил, что Роберт больше не скучает: он выпрямился, на губах появилась кислая улыбка.

Необычна была не сама резкость слов, а то, что перчатку бросил режиссёр — к тому же совсем юный и неопытный. Более опытный постановщик, конечно, дал бы актёру доиграть дубль, а потом отвёл бы