Контрольный выстрел - Ю. Несбё

Кристиан Боэнг несколько раз сглотнул; под кожей заходили желваки. Потом он наклонился вперёд и заговорил тихо, но так, чтобы все в павильоне услышали каждый слог:

— Послушай, дорогая. Самый старый трюк новичка — пораньше заявить о себе, совершив символическое отцеубийство. Поверь, я сам пробовал. Но делать это нужно с известным изяществом, понимаешь? Думаю, все здесь только что увидели короля в глубокой и искренней скорби. Искренней — потому что она настоящая.

Если ты забыла, вчера мы тоже потеряли здесь лётчика. Антона Вама. Человека, который умел летать. Так что советую вернуться в кресло, которое тебе временно одолжили, и позволить нам снять этот дубль без дальнейших неуместных вмешательств. Тебя это устроит, дорогая?

Кида стояла совершенно прямо, плотно сжав губы. Грип видел, как её ладони сжимаются в кулаки и разжимаются, снова сжимаются и разжимаются. Он затаил дыхание. Это была лучшая сцена за всё время работы над фильмом.

— Подумай, — сказала Кида и остановилась: голос дрожал. Она снова вдохнула. — Подумай о чём-нибудь из своей жизни, что связано с этим. Только на этот раз пусть тебе будет не всё равно. Хорошо?

Кристиан посмотрел на неё, теперь уже изумлённо. Кида развернулась на каблуках, вернулась к креслу и села, не отрывая взгляда от монитора.

— Готовимся к съёмке! — крикнула она.

— Что это сейчас было? — прошептал Нильс Грипу на ухо.

— Понятия не имею, — ответил Грип.

И действительно не имел.

Власть восхитительна. Всё так просто. Не обязательно пользоваться ею — достаточно знать, что она у тебя есть. Хотя порой всё же приходится её применять хотя бы затем, чтобы доказать себе и другим, что власть реальна. Восстановить порядок, прежде чем его поглотит энтропия. Неиспользуемая власть рано или поздно сгниёт и рассыплется.

У меня больше власти, чем кто-либо знает. Иногда они замечают её проблеск и пугаются, осознав её масштаб: пешка дошла до противоположного края доски и стала самой могущественной фигурой. Но обычно я держусь в тени. Собираю сведения, разрабатываю план. Наношу удар. Отступаю. И когда история завершена, я — и только я — знаю, что она моя.

Да, знание — сила, и быть единственным, кто знает то, чего не знают остальные, возбуждает.

Но иногда это и удручает. Зрячему среди слепых бывает одиноко. Сцену, которая только что разыгралась перед всей съёмочной группой, поняли лишь я и ещё один человек. Откуда знать остальным? Как уже сказано, они слепы и видят лишь собственную роль во всём происходящем.

Сначала я создам отдельные части, затем соединю их и покажу им целое, картину во всей полноте. Вообще-то это было бы хорошее название.

The Big Picture.

Но теперь я ничего менять не стану и импровизировать не буду: расскажу всё так, как было задумано с самого начала.

Уже не терпится написать следующую главу.

Они оцепенеют от ужаса.

ГЛАВА 43.

Утренний свет прошёл сквозь грязное окно и лёг на жёлтую папку и газету на столе тесного кабинета.

Газета была раскрыта на развороте, посвящённом убийствам в кинематографической среде Осло. Актёр средней известности заявил, что продолжать съёмки после убийства режиссёра — неуважение к погибшему; продюсер возразил, что автомобильный завод не прекращает выпуск машин после смерти генерального директора.

Правая рука Трюма Хаугена нашла рычаг под сиденьем и откинула высокую спинку кресла. Он положил голову на коричневую кожу, обеими руками приподнял складки жира на животе, несколько мгновений смотрел в потолок, потом закрыл глаза.

Он был так возбуждён, что попросил разрешения быть активным партнёром, но получил отказ.

Уже давно никто не говорил ему настолько прямо, без экивоков: положительное заключение консультанта Трюма Хаугена будет немедленно вознаграждено лучшим минетом в его жизни.

Тритмент сценария лежал в коричневой папке на столе: соискатель, полный надежд, явно полагал, что, если передать его прямо консультанту Трюму Хаугену, шансы проекта возрастут. А Трюм вовсе не собирался сообщать парню, что внештатный консультант не решает, какие проекты будут рассматриваться. Но что с того? Трюм всегда мог переслать тритмент в Норвежский институт кино, сказать, что в нём что-то есть, и попросить передать его другому консультанту.

Совесть его почти не мучила: минет оказался совсем не таким, как обещали, а довольно любительским. Исполнитель тоже был не красавец и к тому же старше того возраста, который предпочитал Трюм.

Но когда тебя, как Трюма Хаугена, разжаловали до внештатника, ты весишь сто тридцать килограммов и уже не внушаешь былого благоговения — и даже страха, — запросы приходится снижать.

Как бы там ни было, близости у него не случалось так давно, что кончил он быстро.

Соискатель принял всё, но не проглотил, а отвернулся с выпученными глазами.

На миг Трюм испугался, что парень испачкает ковёр, за чистку которого придётся платить самому. Но бедняга вытащил из кармана полиэтиленовый пакет, поднёс ко рту и издал звук, очень похожий на рвотный позыв.

Трюму пришло в голову, что плохая техника, возможно, объясняется тем, что соискатель никогда прежде этого не делал. Что ж, по крайней мере, в этом было что-то особенное.

— Посмотрю сегодня вечером, — солгал Трюм, натягивая брюки. — Большое спасибо!

Трюм подошёл к окну и услышал, как за спиной закрылась дверь. Небо было затянуто облаками, но отражённый снегом свет всё равно так резал глаза, что пришлось вытереть слёзы. Или это приближался новый приступ депрессии?

Он посмотрел на студию «A». Снаружи курили двое парней в форме Королевских военно-воздушных сил. До него доносился их весёлый беспечный смех, и Трюм машинально вспомнил надпись на средневековых могилах: «Когда-то я был таким, как вы; скоро вы станете такими, как я».

Эта отрасль строилась на мечтах, которые суждено осуществить лишь немногим. И всё же она вербовала детей кинематографистов, словно мечта была наследственной болезнью.

Его отец принадлежал к самому распространённому типу режиссёров: снял один фильм и всю оставшуюся жизнь пытался получить второй шанс. Он говорил Трюму, что, если у того есть художественные амбиции, лучше стать краснодеревщиком: никто не помешает тебе сделать красивый стул, а кто-нибудь, возможно, даже согласится за него заплатить.

Трюм почувствовал, что вот-вот расплачется.

Да, это была депрессия. Он чувствовал: чёрный пёс уже в коридоре.

Это он тоже унаследовал. Найдя отца в подвале, Трюм дал мёртвому обещание исполнить его мечту. Но когда чёрный пёс подбирался совсем близко, Трюм иногда думал, что сдержать обещание можно двумя способами, потому что у отца было две мечты. Создать нечто прекрасное.