Контрольный выстрел - Ю. Несбё

— Вон! Немедленно!

— Ронни был моим лучшим другом. Единственным, если уж на то пошло. — Брандт прижал клетчатый платок к ноздрям. — Двое молодых полицейских, у обоих адреналин через край, верно, Харри? У меня есть источники в полиции — люди, которые приехали туда, где вы разбились. Говорят, кровь была повсюду. — Брандт посмотрел на платок. — Но до приезда скорой поступило распоряжение сверху пересадить тебя на пассажирское место: было очевидно, что ты пьян, а им хотелось избежать скандала. Не страшно, если вину свалят на Ронни. Он ведь мёртв. Думаю, у фильма есть хорошие шансы получить финансирование. Особенно если ты согласишься участвовать. Снимешь маску крутого парня и придашь убийце — себе — человеческое лицо. Все любят раскаявшихся грешников, Харри. Не ты решил нас обмануть, а твоё начальство. Ты молчал из верности полиции, а не ради спасения собственной шкуры. Во всяком случае, не только ради этого. Но если ты откажешься, история, разумеется, может рассказать, что дело было именно в этом: ты жалкий трус.

Харри не ответил. Шея болела оттого, что приходилось выворачивать её к заднему сиденью.

— Послушай, я не охочусь за тобой, Харри. Просто хочу, чтобы справедливость восторжествовала и о Ронни помнили так, как он того заслуживает. Не он потерял управление машиной, а ты.

— Вы правы, — хрипло сказал Харри. — Ронни Стиансен заслуживает, чтобы о нём знали правду. И если получится, снимите этот фильм. Перед камерой я выступать не стану, но можете меня процитировать.

Харри вдохнул, повернулся вперёд и в зеркале встретился взглядом с Робертом Брандтом.

— Да, тогда машину вёл я, и да, отчасти я никогда ничего не говорил из-за… — Он поморщился. — Назовём это верностью. Но главная причина в том, что я был — и остаюсь — жалким трусом. Вот и всё. Теперь уходите.

Роберт Брандт кивнул.

— Можно повторить, а я сниму на телефон?

— Нет. Но могу дать письменное заявление, если хотите.

Харри вышел из машины и открыл Брандту заднюю дверь. Тот выбрался и надел тёмные очки.

— Ещё увидимся, Харри.

Харри не сомневался в этом, глядя, как Брандт идёт к лифту.

Через несколько минут Харри выехал из гаража, прижав телефон к уху. Хильде Витт ответила после третьего гудка.

— Ладно, — сказал он. — Я приду на терапию.

ГЛАВА 45.

Роберт Брандт сидел неподвижно на жёстком деревянном стуле. Но сердце колотилось так, словно он бежал.

За стенами амбара сгущалась тьма.

В руках он держал четырёхметровый отрезок нейлоновой верёвки, лежавшей на брезенте рядом с рулоном армированного скотча, ножом и жёлтой бензопилой. На конце отрезка была завязана скользящая петля. Или hangman's noose, как точнее называли её там, где он жил в США. Если всё же оставались сомнения, для чего её вскоре используют, достаточно было поднять глаза на железный крюк, вкрученный в одну из потолочных балок.

Романтическое представление отца о крестьянской стране, из которой эмигрировали его прадеды, побудило его приобрести одно из нелепых городских поместий с домом из фальшивых брёвен, крышей, поросшей дёрном, и изгородью из жердей. Первое, что сделал Роберт, унаследовав это убожество, — поставил письменный стол под огромными солёными окороками отца, висевшими там много лет. Ему нравилось писать и творить среди отрубленных частей тела.

Камера на штативе была готова и смотрела на место казни, где он сидел. Свет лампы резал глаза даже сквозь очки. Но свет был красив. Таким он представлял сияние, о котором рассказывают пережившие клиническую смерть.

Смерть. Он думал о ней столько, сколько себя помнил. Боялся её, но испытывал и странную тоску по ней — как другие дети тосковали по волшебным местам из сказок и фильмов.

Для Роберта волшебным местом была смерть, и, если сам он не мог туда отправиться, ему хотелось находиться рядом с теми, кому это предстояло, а ещё лучше — говорить с вернувшимися оттуда.

Марк Твен называл смерть величайшим даром, который может получить человек. Но он сказал это после смерти сестры, страдавшей эпилепсией и шизофренией, а здесь всё было иначе.

Сценарий происходящего был написан, и следовало придерживаться его без отклонений. Роберту достались роли палача и приговорённого.

Скоро он выбьет стул, на котором сейчас сидел, петля затянется на шее и перекроет воздух человеку, вовсе не желавшему умирать. Роберт представлял, как ноги отчаянно колотят пустоту, ища опору, а тело дёргается и ведёт последнюю безнадёжную борьбу. И всё же это будет акт любви. Вынужденной любви, конечно, но без неё не обойтись. Ибо из веры, надежды и любви величайшая — любовь.

Он встал на стул и продел верёвку в крюк на балке. Всё готово. Страх странно смешивался с благоговением и возбуждением. Он читал, что в момент смерти у повешенного иногда возникает эрекция, но о палаче там ничего не говорилось.

Роберт замер и прислушался. Снаружи под ногами скрипел снег.

Трюм Хауген уже задыхался, тяжело переставляя ноги. На склоне к амбару снег лежал так глубоко, что он проваливался до колен. Идти оставалось ещё далеко: поместье было большим. И мрачным, с высокими соснами. Единственный свет в саду лился из узких окошек амбара и был таким ярким, словно внутри находилась съёмочная площадка.

Эта ассоциация породила у Трюма мысль, но та оказалась недостаточно сильной, чтобы остановить его. Через глубокий снег вперёд его гнали не только жадность, но и страсть, которую дневная разрядка не утолила, а, напротив, разбудила после долгой спячки.

В свете из амбара он увидел, что вокруг одной сосны снег расчищен. Нижнюю часть ствола чем-то обмотали — похоже, скотчем. Выше, метрах в трёх над землёй, между этой сосной и соседней натянули верёвку. Надо будет спросить Роберта Брандта, для чего всё это. По слухам, Брандт был настоящим чудаком.

Однажды он подал заявку на финансирование документального фильма ни больше ни меньше как о смерти. Консультантом по заявке был не Трюм, но он запомнил её, потому что в столовой вслух читали напыщенные формулировки, и все хохотали.

А вот о месте Роберта Брандта на сексуальной карте слухи почти ничего не сообщали. Правда, поговаривали, будто молодой ассистентке продюсера заплатили за молчание о приставаниях Брандта, но это больше походило на обычный голливудский порядок вещей.

К тому времени, как Трюм добрался до каменных ступеней и постучал в дверь амбара, он весь был мокрым от пота. Из-за собственного тяжёлого дыхания он не слышал изнутри ничего, кроме скрипа ножек стула.

Пока ждал, Трюм решил сделать то, о чём размышлял: попросить предоплату. Именно денежную. А остальное, если повезёт,