Современный зарубежный детектив-15. Книги 1-16 - Рада Джонс

Тем временем ей позвонили из больницы и сказали, что состояние матери ухудшилось. Элли отчаянно пыталась связаться со своим братом Кеном, но тот – вот незадача – съехал с квартиры, не потрудившись ни связаться с ней, ни оставить новый адрес. Ей пришлось тащиться до самого Роппонги и бродить по сомнительным барам, пока она не нашла заведение под названием «Мулен руж», где Кен, насколько она знала, был завсегдатаем. Она оставила бармену записку с просьбой передать ее Кену, когда тот явится в следующий раз, но понятия не имела, дойдет до него записка или нет. Она пыталась ходить в больницу каждый день, но это было не так просто. Мама часто спала, когда она приходила, а даже если просыпалась, выглядела слишком растерянной и слабой – ее хватало лишь на то, чтобы вяло улыбнуться и пробормотать Элли несколько слов.

В конце концов к действию Элли побудил конверт с фотографиями. Фергюс конверт открыл, снимки посмотрел, но ничего не сказал, так и оставив их лежать на столе в гостиной, хотя Элли не раз ему напоминала, что Вида просила его вернуть снимки как можно быстрее. Через десять дней после отъезда Теда в Штаты пакет все еще лежал на столе, и, когда Элли указала на него Фергюсу, он удивил ее, сказав, что связаться с Видой в последнее время он просто не мог. Тогда Элли достала лист бумаги, на котором Тед раньше записал адрес Виды и даже нарисовал, где именно находится ее дом, – и отправилась в сторону Токийского университета.

Найти улицу оказалось несложно – она шла прямо вдоль университетского кампуса в сторону Уэно. Элли легко нашла и неприметное бетонное здание, выкрашенное в коричневый цвет, где жила Вида, напротив почтового отделения и обшарпанного кафе. Странно, подумала Элли, дом совершенно безликий, а в нем живет такая яркая личность. Она вспомнила слова Теда Корниша: у Виды много знакомых, но настоящих друзей почти нет. Неужели все ее друзья остались в Китае? Или она из тех вечных одиночек, которые всегда держатся особняком?

Рядом с входной дверью здания висели три звонка – нижняя кнопка без надписи, у второй безо всяких пояснений было написано «Контора Номуры», а верхняя кнопка была помечена художественной визиткой Виды с чуть загнутым уголком. Элли нажала нужную кнопку, подождала. Внутри было тихо, и она не могла понять, работает звонок или нет. Она отошла к улице и посмотрела на окна здания. Вида жила наверху, окна были затянуты бумажными занавесками. Никаких признаков жизни в здании Элли не обнаружила.

Стоит ли ждать? Возможно, Вида куда-то ненадолго отлучилась и вот-вот вернется. Подождать ее можно было разве что в кафе через дорогу, но вид у него был такой непривлекательный, что заходить туда Элли не хотелось. Можно опустить пакет с фотографиями в почтовый ящик, но в здании только одна щель для писем на входной двери – нельзя допустить, чтобы фотографии Китая военного времени оказались на коврике у двери, где их мог подобрать кто угодно.

Постояв в нерешительности минут пять, Элли положила конверт обратно в сумочку и, вырвав страничку из своего ежедневника, черкнула Виде записку, предлагая встретиться где-нибудь на следующей неделе. Она указала свой адрес, номер телефона и сунула записку в щель на двери.

На следующей неделе, так и не получив ответа, по дороге на встречу с адвокатом – обсудить вопрос об удочерении – она решила сделать крюк и пройти мимо дома Виды, но он выглядел таким же тихим и неуютным, как несколько дней назад. Она позвонила в дверь только один раз и продолжила путь. Ей стало легче – удалось избежать напряженного разговора с Видой о мировой политике или личных делах поэтессы. Но осталось чувство вины – данное Теду обещание она не выполнила.

«Во всяком случае, – подумала она, – я честно старалась».

* * *

– Маленький подарок для тебя, милашка, – сказал Фергюс, появившись у входа в контору их адвоката, красный и запыхавшийся. С триумфальным видом он размахивал листком бумаги и, как ни странно, на запланированную встречу с мистером Ватанабе опоздал меньше чем на десять минут. «Милашка» – это была их личная шутка. На Рождество Элли подарила Фергюсу пластинку с мюзиклом «Юг Тихого океана», и, когда они впервые слушали ее, она, закатив глаза, запела, подражая слащавому веселью Мэри Мартин: «Мне так весело с милашкой». И теперь Фергюс поддразнивал ее «милашкой», когда был особенно доволен собой. В руке он держал долгожданное письмо от мистера Огири, полное восторженных отзывов о моральном облике Раскиных, их положении в обществе и выражавшее безоговорочную поддержку их планов по удочерению.

Адвокатская контора выглядела так, будто не менялась с 1920-х годов. Мистер Ватанабе сидел за массивным письменным столом из красного дерева, на котором стоял старомодный латунный телефон и зеленая спираль от комаров, над кончиком которой поднималась тонкая струйка едкого дыма. На стене висели официальные фотографии основателей юридической фирмы и календарь трехлетней давности, а аромат антикомариного зелья смешивался с запахом застарелой пыли и ветхой бумаги.

Сам господин Ватанабе идеально соответствовал обстановке. Пожилой господин с длинным, худым лицом, впалые щеки гробовщика, лысина с несколькими седыми прядями, на кончике носа – очки полумесяцем. Но в глазах светилась искринка. Приятельница Элли по университету уверяла ее, что Ватанабе – один из самых толковых адвокатов в области семейного права.

Адвокат просмотрел рекомендательное письмо мистера Огири, время от времени удовлетворенно кивая.

– Прекрасно! – воскликнул он, дочитав до конца. – Это нам очень пригодится.

Он достал еще один лист бумаги и стал проглядывать список документов для удочерения: свидетельства о рождении (проблема для Элли, но не для Фергюса, родившегося в Глазго), свидетельство о браке, письмо от работодателей Фергюса, их паспорта. С таким трудом полученный британский паспорт сопровождал Элли повсюду. Поскольку ее отец был иностранец, она не имела права на место в японском семейном реестре матери, и пришлось вести сложные переговоры с Британской миссией по связям в Токио, чтобы ее признали британской подданной. Иногда она беспокоилась: что будет, когда оккупация союзников закончится и они с Фергюсом станут двумя иностранцами в стране ее матери – «страна матери» – можно ли так сказать? – с журналистским удостоверением Фергюса, как единственным документом, дающим право находиться в Токио. По крайней мере, пока ее солидный британский паспорт с золотым тиснением на черной обложке казался относительно надежной гарантией безопасности.

– Как я понимаю, в обозримом будущем вы планируете жить в Японии, – сказал мистер Ватанабе. Они кивнули. – И у вас никогда не было проблем с