Современный зарубежный детектив-25 - Арнальдур Индридасон

мой рассказ, на ее лице я видел мягкое сочувствие, но на меня она не смотрела. Ее глаза двигались так, будто она решала сложное математическое уравнение, возможно, пыталась сообразить, чем грозит это убийство моей карьере.

Когда я закончил, Кэролайн сложила на груди руки.

— И что сказала Эрейни?

— Что я все сделал неправильно. Дело закрыто.

— А ты что ответил?

— Я уволился.

Через пару секунд потрясенного молчания Кэролайн взглянула на свои часы, взяла сумочку с кухонной стойки и принялась искать что-то внутри. Она пыталась этого не показывать, но я видел, как ее плечи расслабились, словно ей стало легче.

— И что теперь? — спросила она.

— Понятия не имею. Все зависит от того, чего хочет Мило Чавес.

— Иными словами, ты намерен продолжать на него работать без лицензии — вроде того, что ты делал раньше?

Слово «раньше» она произнесла как эвфемизм, заменяющий понятие, о котором нельзя говорить вслух в приличном обществе.

— Может быть, — ответил я.

— А ты не забыл, что, когда ты в прошлый раз попытался оказать этому человеку услугу, тебя чуть не прикончили?

— Не забыл.

— Я не понимаю… до меня не доходит, почему ты не можешь просто… — Она замолчала, и уголки ее губ напряглись.

— Ну, скажи, что хотела, — подтолкнул ее я. — Почему я не могу воспользоваться своим дипломом и преподавать где-нибудь английский язык?

Она покачала головой.

— Меня это не касается, верно?

— Кэролайн…

— Мне пора, Трес, — перебила меня она и добавила без особой надежды: — Ты можешь поехать со мной на студию. Купим что-нибудь перекусить и проведем пару часов в гримерке, как в старые добрые времена. Нам это не помешает.

— Мне нужно позвонить Мило.

Ее сковал ледяной холод.

— Ладно.

Кэролайн закрыла сумочку, подошла ко мне и, едва коснувшись щеки губами и не глядя на меня, поцеловала. От нее пахло детской присыпкой, на носу рассыпались веснушки, с которыми не могла справиться никакая пудра.

— Извини, что побеспокоила тебя, — сказала она.

Как только входная дверь захлопнулась и заработал двигатель ее машины, Роберт Джонсон выбрался из своего убежища, с подозрением посмотрел в окно и наградил меня обещающим все кары на свете взглядом, который, видимо, перенял у Эрейни.

— Если тебе нравится изображать из себя Анну Франк,[359] я тут ни при чем.

Роберт Джонсон подошел ко мне, лениво куснул за лодыжку и отправился к своей миске с едой.

Иногда выдаются такие дни, когда все на свете просто мечтают с тобой подружиться.

Глава 05

На закате небо приобрело цвет вареного баклажана, и семь миллионов скворцов собралось на совет на деревьях и телефонных проводах города. Они издавали пронзительные скрипящие вопли, которые наверняка сбили настройки всех сонаров подводных лодок в Мексиканском заливе.

Я стоял на кухне и читал вечерний выпуск «Экспресс ньюз». После того как я открыл третью банку пива «Шайнер бок», у меня возникло приятное ощущение немоты в членах.

Джули Кирнс благородно позволила себя пристрелить в день, когда других новостей не наблюдалось, и маленькая статейка, посвященная ее смерти, появилась на А-12. Меня там тоже упомянули как сознательного гражданина, позвонившего в 911. Автор статьи даже успел сделать домашнее задание и сообщил своим читателям, что они, возможно, помнят песенку Джули Кирнс «Еще три одиноких ночи», записанную Эммилу Харрис в 1978 году, или по ее более поздним концертам в качестве скрипачки и певицы, выступающей на подпевках у восходящей местной звезды Миранды Дэниелс. У полиции нет никаких улик, ни оружия, ни надежных свидетелей.

Журналист ничего больше не написал про Джули Кирнс — никаких интересных фактов, которые мне удалось узнать, пока я ходил за ней по городу, разговаривал с соседями и изучал мусорное ведро. Например, про тот факт, что Джули любила тайскую еду и делала покупки в том же магазине «Нью эйдж», куда ходит моя мать. Или что Джули играла в группах, исполняющих музыку «кантри», с шести лет, но тайно, по ночам же слушала Ицхака Перлмана.[360] Кроме того, он пила дешевое белое вино и у нее был попугай.

Ни один из полезных фактов не попал в газету, кроме того, что теперь у Джули Кирнс имеется дырка в голове.

В последней части статьи автор возмущался, что полиция закрыла парковку колледжа на все утро, и сообщил своим читателям, какие неудобства это доставило. Он даже процитировал заявления раздраженных преподавателей, которым пришлось оставить свои машины в нескольких кварталах от учебного заведения.

Я подумал про прекрасно одетую Джули Кирнс и ее скрипку на переднем сиденье «Кугуара» 68-го года. И еще о том, что действительно плохо, когда ты несколько дней следишь за каким-то человеком. Это вовсе не скука, как сказало бы вам большинство частных детективов; просто наступает момент, когда объект неожиданно становится для вас реальным человеком.

Я выпил еще пива.

Дозвониться по телефону до Мило Чавеса мне не удалось. Тогда я отправил несколько сообщений на его пейджер, но секретарша Мило Глэдис твердо стояла на том, что тот находится вне пределов досягаемости. Иными словами, уехал в Берн по важному делу. Глэдис не стала спорить, что «важное дело» это оксиморон, однако повторила, что ничем не может мне помочь. Да, она слышала новость про Джули Кирнс. Да, полиция к ним приходила. Да, она отправила Мило сообщение. Нет, она не может с ним связаться. Нет, предложение побеспокоить самого Леса Сент-Пьера, бога агентов, она даже не собирается обсуждать. И велела мне попытаться позвонить завтра утром.

Я поблагодарил ее и повесил трубку. И решил, что вполне могу лечь спать. Но, к сожалению, время, приливы и еженедельный ужин у моей матери имеют привычку не спрашивать, наступать им или нет.

Я отправился в ванную комнату и посмотрел на себя в зеркало.

— Ты справишься, — сказал я своему отражению.

Роберт Джонсон искоса поглядывал на меня от самопроизвольно капающего крана, куда он ходил на водопой, но не поддержал ни единым звуком.

Я принял душ и нарядился — надел целые, без дыр, джинсы, футболку с надписью «Залив для волн» и парусиновые туфли на толстой каучуковой подошве, относительно новые, но крайней мере, еще не похожие на печеную картошку.

Затем я опустил крышу своего «Фольксвагена», поехал по Бродвею на север, в сторону Вандивер-стрит, и промчался по центру Аламо-Хайтс под пронзительные звуки латиноамериканской музыки. Когда я остановился на светофоре на углу Остин-Хайвэй, ребятишки в смокингах и стетсонах,[361] сидевшие в своих «Мерседесах» рядом со мной, принялись на меня пялиться, да так, что не могли