"Зарубежный детектив 2026-22". Компиляция. Книги 1-14 - Котаро Исака

уходит почти столько же, сколько на разогревание ужина. И кто успеет сделать покупки в маленьком круглосуточно работающем магазинчике через дорогу рядом с автобусной остановкой, — им пользуются иностранцы, но они не знают, что такое вкалывать не разгибая спины, как и многие другие из знакомых соотечественников Пегги, — где можно потратиться, но купить нормально приготовленную пищу. Там бывают и пирог со свининой, и жареные цыплята, и эти иностранные сосиски из настоящего мяса, что нравятся Джерри, однако Пегги считает, что у них несколько странный вкус из-за нитратов и нитритов, которые в них добавляют, как о том пишут в газетах, хотя не стоит верить всему, что пишут, не так ли?

— Кто приносит бумаги? — спросил я.

— Любой, кому доверено иметь дело с документами с грифом «совершенно секретно», — сообщила Пегги.

— Понимаю, — сказал я.

— И еще его собака, — добавила Пегги. — Водитель берет бумаги и выводит его пса. Они гуляют в Грин-парке.

«Кавалри-клуб» отнюдь не был одним из тех «клубов для джентльменов», куда просачиваются рекламные агенты и актеры. Единственный раз чужаки получили доступ в это святилище, когда в январе 1976 года был закрыт «Гвардейский клуб» и его членам было оказано снисхождение. Спокойное достоинство старого дома на том конце Гайд-парка, что примыкает к Пикадилли, как нельзя лучше соответствовало царящей в элитарном «Кавалри-клубе» клановости. Новоиспеченные «кавалеристы» пьют французского шампанского больше, чем члены какого-либо другого общества, и тихое пристанище стало превращаться в место полковых встреч, а гул вечеринок с коктейлями, доносясь даже до библиотеки, стал нарушать тишину.

Однако сэр Генри, которому я доставил бумаги, находился по-прежнему в отдельном кабинете. Он, как правило, предпочитал эту комнату на нижнем этаже. Она отличалась от всех других помещений клуба тем, что в нее можно было войти прямо с улицы, минуя главный вход, где пришлось бы отвечать на вопросы человека за стойкой. Сюда складывали стулья, предназначенные для приемов с коктейлями, и сюда же отнесли бильярдный стол, который комитет никак не хотел выкидывать. В комнате пахло старой кожей и мастикой для полов, и сэр Генри сидел в одиночестве. Сюда не доносились звуки коктейль-парти, а слышалось только шипение автобусных шин, ползущих по мокрой, залитой дождем улице. Сэр Генри расположился за письменным столом у окна и, раздувая ноздри, прислушивался к топоту копыт, производимому бригадой кавалерии, грохотавшей сверху по потолку, покрашенному масляной краской. Между симпатичными, толково развешанными картинами в багетах были букет засушенных цветов из Долины смерти и клок из гривы любимой лошади Веллингтона.

— Ах, это вы, — рассеянно сказал сэр Генри, протягивая руку за папкой с документами.

— Да, сэр Генри, — ответил я. — И я надеюсь, что вы удостоите меня вашим вниманием всего на несколько минут.

Он нахмурился, когда я клал перед ним папку. Так, конечно, не делается. Достойные люди не прорываются в закрытый клуб, чтобы припереть его члена к стене для разговора. Но прежде чем залезть в карман и извлечь ключ на длинной серебряной цепочке, он с натугой выдавил из себя улыбку.

— Конечно, конечно. Великолепно! С большой радостью. — Он все еще думал, что просто ослышался, надеялся, что сейчас я откланяюсь и исчезну за дверью, оставив его наедине с бумажными заботами.

— Сэмсон, сэр. Из немецкого отдела.

Он поднял на меня глаза и помял пальцами лицо, как человек, приходящий в себя после крепкого сна. Наконец он сказал:

— Х-м-м-м. Брайан Сэмсон. Конечно. — ГД был забавным стариком, напоминавшим неуклюжего худого медвежонка, и это впечатление усиливалось благодаря грубоватому твидовому пиджаку цвета темного эля и длинным волосам. На лице его теперь было куда больше морщин, чем мне запомнилось, и оно приобрело красновато-сизоватый оттенок, сопутствующий только болезни.

— Брайан Сэмсон — мой отец, сэр. Меня зовут Бернард Сэмсон. — ГД водрузил на нос очки и несколько мгновений вопросительно смотрел на меня. Этот жест привел в беспорядок прическу, и по обеим сторонам его лба появились демонические рожки. Стекла очков поблескивали в лучах света, падавших из окна. Оправа казалась непропорционально маленькой для его вытянутого лица и криво сидела на переносице.

— Бернард Сэмсон. Да, да. Ну конечно, так и есть. — ГД взял папку с бумагами и, открыв ее, окинул взглядом содержимое. Это привело его в радостное возбуждение, как ребенка, получившего коробку с новыми игрушками. Не поднимая на меня глаз, несколько неуверенно он сказал: — Если бы вы смогли найти тут официанта, он бы принес нам по чашке кофе… или выпить.

— Мне ничего не надо, благодарю вас, сэр Генри. — Я должен был еще успеть обратно в контору. Сегодня вечером мне предстояло отправляться в Берлин. Протянув руку к папке, я мягко, но решительно закрыл ее.

Он изумленно поднял на меня глаза. Подобный жест равносилен чуть ли не физическому оскорблению, но я был невозмутим под сияющей броней самоуверенной невинности. Он не позволил гневу прорваться в голосе. ГД являл собой блистательный образец самой дорогой системы образования в Британии, специализацией которой было вежливое филистерство. Сдержав нетерпение, он пригласил меня садиться, дав понять, что у меня есть сколько угодно времени излагать все, что я хочу.

Была куча историй, которые убедительно свидетельствовали, что старик уже нон компос ментис[316], но если у меня и были опасения, что придется излагать свою историю, так сказать, пустому горшку, то вскоре они исчезли. Я решил не упоминать о визите к Дронту в Хэмптон-Вик и странной встрече с Джимом Приттименом. Если в департаменте утверждают, что Джим мертв, значит, ему и впредь предстоит оставаться таковым. Как только я начал рассказ, у сэра Генри вспыхнули глаза и он встрепенулся. Пока я передавал ему, что мне удалось выяснить о средствах фонда, которые попали в банковскую компанию Брета Ранселера, и о тех путях, которыми, по моему мнению, деньги перемещались с места на место, пока наконец не оказались в берлинском банке, он то и дело задавал мне точные вопросы.

Порой ГД значительно опережал ход моего повествования, и несколько раз я уже ловил себя на том, что не понимаю, куда он клонит. Но он был человек старой закалки и слишком профи, чтобы дать понять, где предел его знаний, или продемонстрировать уровень опасений. Что