Марвуд и Ловетт - Эндрю Тэйлор

– Вдруг он умрет?

Никто не ответил. Голос стих. Видно, сон рассеивался. В нос мне ударил кислый запах. Я принюхался. Похоже, рядом кого-то вырвало.

Усилием воли я поднял веки, и боль усилилась. В ярде или двух от того места, где я лежал, маячил освещенный прямоугольник. Постепенно я сообразил, что передо мной маленькое окошко, а через щели в закрытых ставнях просачивается свет и рисует на полу бессмысленные узоры, неприятно бьющие по глазам. Когда мои глаза привыкли к полумраку, я разглядел на выложенном каменными плитами полу пустую бутылку из-под вина, а рядом с ней валялось что-то, похожее на сырную корку. Может, я выпил вино вчера вечером и отключился?

Что-то шевельнулось в памяти, но затем снова заснуло.

Я подвел итоги. Кожей головы я чувствую сквозняк, а значит, парик и шляпа пропали. В этот момент моя память снова бесполезно дернулась. Внутри у меня все болело. Но были и весьма болезненные места снаружи: одно над левым ухом, другое в задней части головы.

Мой взгляд снова сосредоточился на бутылке вина, лежащей на полу рядом с сырной коркой. Я недоумевал, почему оба эти предмета кажутся мне знакомыми. Я уже почти нашел ответ, как вдруг его вытеснило другое, гораздо более яркое воспоминание, и меня накрыло волной стыда и гнева.

Уходите, сэр. Вам здесь делать нечего.

Эти слова звучали у меня в ушах, а перед мысленным взором так и стояли красное, перекошенное лицо Хадграфта и жалкая фигура его дочери, съежившейся у стены. Я вспомнил выражение лица Грейс, когда она на меня посмотрела, и меня вновь передернуло.

Тут я вспомнил все: торговое судно Хадграфта пошло ко дну, а вместе с ним и все его надежды. Даже мое влечение к Грейс исчезло, осталась лишь жалость, словно осадок на дне винной бутылки. Неужели моя любовь к этой девушке была столь поверхностной? Что скажет Кэт, когда узнает, что я вел себя как последний глупец?

Я вспомнил, как бесцельно шатался по улицам, делая передышки лишь для того, чтобы выпить. Почему-то в голове крутились мысли о Пейшенс Нун, служанке в доме, где снимал комнаты Айрдейл, но, как я ни старался, никак не мог понять, с чего вдруг.

А дальше – пустота, черная стена, за которую мне совсем не хотелось проникать. Однако я и сам не заметил, как погрузился в эту зияющую бездну, и вот теперь пребывал в сумеречном состоянии между сном и бодрствованием. Мысли вяло текли по засушливым равнинам незнакомого мне мира, исполненного боли.

И в конце концов я перестал за ними следить.

Когда я снова пришел в себя, свет в комнате выглядел по-другому. Теперь сквозь щели в ставнях внутрь проникали золотистые лучи солнца и чертили на полу сияющие узоры. Один из них подсвечивал бутылку вина, отчего казалось, будто внутри искрится зеленое пламя.

Голова по-прежнему мучительно болела, и все же мне чуть-чуть полегчало. Правда, во рту было суше, чем в Аравийской пустыне.

Перед моим мысленным взором предстала незваная гостья – Грейс Хадграфт. Стараясь отвлечься от мыслей о ней, я осторожно перевернулся на бок и охнул от боли. Перед глазами все поплыло, однако постепенно пелена рассеялась. Некоторое время я лежал неподвижно, собираясь с силами.

– Ну как, очнулись?

Шепот раздался так близко, что голова человека, задавшего этот вопрос, похоже, была всего в нескольких дюймах от моего уха. Пытаясь встать, я забился, как выброшенная на берег рыба. Голову пронзила такая сильная боль, что я вскрикнул в голос. Я снова обмяк и только тогда заметил, что лежу на соломенном тюфяке. Сделав глубокий, болезненный вдох, я с трудом принял сидячее положение.

– Кто вы такой? Где я?

Мужчина вышел вперед, загораживая от меня лучи солнца. Его лицо было погружено в тень.

– Как себя чувствуете, господин Марвуд?

– Вы знаете мое имя.

– Пока вы спали, я заглянул к вам в карманы.

Должно быть, этот человек нашел мою записную книжку, а значит, наверняка обнаружил и бумаги с подписью лорда Арлингтона. Я потихоньку дотронулся до внутреннего кармана на моем камзоле, пытаясь на ощупь понять, на месте книжка или нет.

– Не беспокойтесь, сэр. Я положил все бумаги на место. Вы большой везунчик, хотя сейчас вам, наверное, в это верится с трудом. Вчера ангел-хранитель накрыл вас своим крылом как раз вовремя.

Я облизнул пересохшие губы таким же сухим языком.

– Я хочу пить.

Мужчина отошел. До меня донесся звук льющейся жидкости. Вернувшись, незнакомец присел на корточки возле тюфяка и протянул мне кружку. Я пил с жадностью, и даже после таких незначительных усилий меня охватила столь сокрушительная слабость, что я утратил дар речи. Мужчина принес мне слабого пива, напиток прокис и выдохся, однако мне он казался божественным нектаром. Меня мучила такая жажда, что я не отказался бы даже от грязной воды из реки Флит.

Незнакомец все это время сидел на корточках рядом со мной. Света хватало только на то, чтобы разглядеть его неряшливую бороду и широкополую шляпу с низкой тульей – похожие носили строители из бригады Кэт.

Я прокашлялся.

– Кто со мной это сделал?

– Вы разве не помните? – Мужчина замолчал, и у меня создалось впечатление, что он решает, о чем стоит мне рассказать. – Вы были в подпитии. На вас напали какие-то разбойники, и вы валялись на мостовой без чувств. Я спугнул их и перенес вас сюда, пока не явились другие воры и не обчистили вас до нитки.

Туман в голове немного прояснился.

– Пейшенс Нун, – произнес я. – Теперь вспомнил. Я шел за Пейшенс Нун.

Вдруг мужчина набросился на меня и схватил за шею:

– Зачем?

Я попытался высвободиться, но тщетно – я слишком ослабел. Когда этот человек наконец меня выпустил, дар речи вернулся ко мне не сразу. Некоторое время я молча лежал на тюфяке. Однако эффект неожиданности благотворно подействовал на мои умственные способности.

– Я задал вам вопрос, – между тем проговорил незнакомец.

– Где она?

– Не ваше дело.

– Вы Джон Айрдейл?

Этот человек оттолкнул меня с такой силой, что моя голова врезалась в стену, и я вскрикнул. Но на этот раз я успел немного подготовиться и к атаке, и к последовавшей за ней боли.

– Будь моя воля, бросил бы вас на улице, – признался незнакомец, и теперь его голос звучал спокойно; похоже, вспышка ярости помогла ему выплеснуть злость. – Но эта женщина не позволила. Уж больно доброе у нее сердце.